– Как ее зовут? – прижав котенка к груди, спрашивает Маша.

– Мы не успели дать ей имя. Только к ветеринару свозили, с ней все в порядке. Анализы взяли, но так, для проформы. Пришлем, когда получим, – отвечаю я и бросаю взгляд на уютно устроившийся в руках девушки комочек. – И, по-моему, она напросилась к нам, только чтобы мы ее подбросили.

Мария прыскает и приваливается плечом к Мальцеву, а тот одними губами говорит нам «спасибо».

– Ну, мы поехали, – бодро прощается Мальцев.

Мужчины жмут друг другу руки, и когда они идут дальше, мы с Холодным, не сговариваясь, опускаемся на лавку. А через секунду он обнимает меня одной рукой за плечи и крепко стискивает.

– Молодец, – хвалит он, отпустив меня. – Это то, что ей сейчас нужно. Что-то теплое, ласковое и безопасное. Она быстро оправится.

– Да… – задумчиво тяну я.

– А теперь что не так? – хмыкает он.

– Да родители ее, – нахмурившись, бурчу я. – Вот знаешь, я на все сто уверена, если бы я позвонила своей маме и сказала, что попала в больницу, первое, что она спросила бы – куда ехать? Потом бы мы, конечно, разругались в пух и прах, поэтому и не позвонила, но речь не об этом.

– Я уловил суть. И моя поступила бы также. Поговорим с ней завтра утром.

– Да, конечно, сегодня там сборы… А еще, знаешь, что?

– Что?

– Над девушкой надругались. Скорее всего, неоднократно. Но вместо того, чтобы искать поддержки у мамы, она предпочла съехаться с мужчиной, с которым еще даже близости не было. Что там за мать такая? А если отношения натянутые, почему убивалась, когда Машу привезли в больницу?

– Это напрягает. Но, ты сама видела. Мальцев позаботится о ней.

– Как ни странно, они даже смотрятся вместе хорошо. Так что, если когда-нибудь Рина приведет знакомиться мужика старше тебя самого…

– Не беси меня, – рычит он и поднимается с лавки, чтобы придавить меня своим гневным взглядом с высоты. – И чтобы больше никаких бездомных животных в офисе. Уяснила?

Я двигаюсь по лавке подальше от него, встаю и, не сводя с него веселого взгляда, пячусь по аллее в сторону машины.

– От судьбы не уйдешь, – почти пропеваю я.

– Ты ведьма, – несколько удрученно констатирует он, за мгновение до того, как я наталкиваюсь на кого-то.

Я испуганно ойкаю и оборачиваюсь через плечо, а на моей талии смыкаются мужские руки, на одной из которых большая повязка, тянущаяся от локтя к запястью. И до боли знакомая разноцветная татуировка змеи с разинутой клыкастой пастью.

– Привет, – говорит Леша, а я дергаюсь вперед, выскальзывая из его рук.

– Прости, я не заметила тебя, – заправив прядь волос за ухо и опустив взгляд под ноги, бурчу я. – И пока. – Я делаю шаг в сторону, но потом останавливаюсь и тяжело вздыхаю. – Что с рукой? – спрашиваю я, посмотрев на бывшего.

– Ожог, – коротко отвечает он. – Неудачная репетиция. А ты?..

– Я тут по делу, – сухо отвечаю я и ищу взглядом Холодного, надеясь на помощь, но он успел вернуться к машине.

– Ты меня заблокировала.

– Да, – подтверждаю я.

– Кто он? – склонив голову в сторону парковки, спрашивает Леша.

– Не твое дело. И мне пора.

– От судьбы не уйдешь, – повторяет он мои же слова, а я досадливо морщусь и тороплюсь за шефом.

– Пожалуйста, не говори Мише, – молю я Анатолия, чуть только захлопываю дверцу.

– Твоя личная жизнь – не мое дело, – холодно отвечает Анатолий, выезжая с парковки. А, притормозив у выезда, он поворачивает голову и сокрушается: – Но ты, черт возьми, ведьма.

Честно говоря, с шефом хочется согласиться. Хорошо, что мы не в Средневековье. Орден Святой инквизиции устроил бы на меня охоту за одни только зеленые глаза, я уж молчу обо всех этих странностях, начиная с… когда это началось?

Кажется, с напутствия Ярцевой, но по факту – гораздо раньше. С масляного следа на газете в том месте, где напечатали ее объявление? С подножки лучшей подруги, вытолкнувшей меня с неправильного пути? С предложения Глеба, увидевшего меня в клубе, попробовать себя в танцах? Или с появления на свет, когда я попросилась немного раньше срока? Когда в больнице выяснилось, что у плода двойное обвитие. За день до того, как дороги замело так, что добраться из деревни в поселок не могли еще трое суток.

Холодный, не спрашивая меня, сворачивает к авто-кафе и делает заказ на двоих. Мы с аппетитом уплетаем все, до последней крошки, но уезжать он не торопится.

– Раз уж ты сегодня все-таки работаешь, – говорит он, подумав, – как насчет того, чтобы провести день в тачке?

– А ужин будет? – хмыкаю я.

– Зависит от того, как быстро Мария соберет вещи.

– По рукам, – принимаю я и начинаю дремать еще в дороге, а потом так крепко засыпаю, что не замечаю, как мы останавливаемся.

– Все пропустишь, – толкнув меня, негромко говорит Холодный.

Я с трудом разлепляю глаза, тру их и фокусируюсь на стоящем в десятке метров от нас фургоне, в который рабочие носят коробки. Рядом с открытыми распашными дверьми стоит Мальцев и как коршун следит за сохранностью вещей невесты, а вот ее самой не видно.

– Как интересно, – зевнув, иронизирую я.

– А что мне, одному тухлить? – через зевоту осведомляется Холодный.

– Сколько времени? – бормочу я и достаю из кармана телефон. Убеждаюсь, что спала я от силы минут сорок и озвучиваю единственную мысль: – Не сборы, а эвакуация какая-то.

– Именно, – поддерживает Холодный.

Я стряхиваю с себя сонное оцепенение и уже с большим интересом наблюдаю за погрузкой. Минут через десять фургон отъезжает, а на улицу выходит Мария с женщиной.

– Мать, – коротко поясняет Холодный. – Вера Сергеевна.

Третьякова то и дело вытирает глаза, неотступно следуя за дочерью, а вот Мария, напротив, держится довольно отстраненно. Но на прощание они все же обнимаются. Мария передает котенка Мальцеву, и Третьякова крепко прижимает дочь к себе. Маша при этом едва опускает ладони на ее спину и терпеливо ждет, когда ее отпустят. Потом, взмахнув на прощание рукой, Маша садится в салон и смотрит прямо перед собой до тех пор, пока Мальцев не устраивается за рулем.

– Очень подозрительно… – хитро сощурившись, говорю я.

– Пойдем, – дождавшись, когда жених и невеста уедут, командует Холодный.

Несчастную мать мы обнаруживаем на лавке у подъезда. Она горько плачет, не обращая на нас никакого внимания, а я вдруг понимаю. Картинка складывается. И от этого становится так горько, что я произношу вслух:

– Благими намерениями…

Холодный поворачивает ко мне голову и согласно кивает, а Вера Сергеевна вскидывает голову и с ужасом смотрит то на меня, то на моего шефа.

– Кто вы? – скрипуче спрашивает она.

– Детектив, – произносит Холодный. – И помощница.

– Спасибо вам, – скупо произносит она и поднимается с лавки. – Муж же расплатился?

– Да, – скупо произносит Холодный, а она кивает и делает шаг в сторону подъезда. – Вы хотели как лучше, – говорит он ей в спину. – Вы не могли предугадать.

– Не понимаю, о чем вы, – обернувшись, нервно выпаливает она. – Мне пора, извините.

– Я о том, что именно вы были заказчиком похищения, – говорит Холодный.

– Не говорите ерунды! – повысив голос, истерит Вера Сергеевна.

– От вашего рассказа зависит, передам ли я эту информацию в следственный, – оповещает Холодный. – Как бы то ни было, дочь любит вас. Не хочется добавлять ей переживаний вашим арестом.

– Вы несете чушь! – дерзко отвечает Вера Сергеевна.

– Я понял, следственного вы не боитесь, – спокойно заключает Холодный. – Считаете, раз уж Обухов мертв, доказательств они не найдут. Но громче доказательств в вашем случае мотив. И что, если я, скажем, озвучу его вашему мужу.

– Не смейте! – взвизгивает она и опасливо смотрит по сторонам. – Прошу вас, не надо. Он… он…

– Давайте лучше поговорим о вас, – миролюбиво предлагает Холодный, и женщина обреченно кивает и идет открывать дверь в подъезд.

На лифте, в абсолютном молчании мы поднимаемся на седьмой этаж и проходим в квартиру, по которой, кажется, прошелся смерч.