– Я знаю, – досадливо морщится он. – Ладно. Пока меня снова не понесло, пока.

– Пока, – в очередной раз посмеиваюсь я, и он снова целует меня.

И продолжается это еще около часа, пока от его вечерней щетины не начинает щипать вокруг губ.

– До среды, – выпаливаю я и, смачно чмокнув его в щеку, быстро открываю дверь.

– До среды, – эхом отзывается Миша, и я проскальзываю в квартиру.

Алевтина Павловна, на мое счастье, уже спит, но, как бы не хотелось последовать ее примеру, мне до сна еще десятки сообщений, с которыми я вознамерилась разобраться сегодня же.

Некоторых из написавших я просто блокирую. Всех, кого не смогла идентифицировать по фотографиям, игнорирую. Остальным отвечаю скупыми общими фразами и убираю оповещения с чатов. Но одно никак не могу проигнорировать. От Леши.

«Я думал о тебе», – пишет мне кумир если и не миллионов, то сотен тысяч женщин.

«Я о тебе тоже. Но вряд ли в том же ключе», – довольно холодно отвечаю я.

«Я скучал, Катен. Давай встретимся», – почти сразу присылает он ответ.

«Чтобы что?», – насмешливо отвечаю я.

Ответа не поступает долгие пять минут. И, признаться, из всех эмоций преобладают обида и разочарование. Не такие сильные, как в больнице, и все же. Они есть.

А потом он вдруг звонит. И мое сердце начинает так грохотать, что кажется, способно разбудить Ярцеву. Я отвечаю на вызов, но не произношу ни слова.

– Нормально, по-твоему? – со слышимым негодованием спрашивает он. – Так, как сделала ты – это нормально?! – повышает он голос.

– Я?! – в ответ изумляюсь я.

– Ты! – рявкает он. – Ты исчезла! Ты растворилась! Ты наплевала на все, что между нами было! Из-за чего? Из-за одной завистливой суки!

– Ты видел… – тоскливо бормочу я.

– Я сотни раз пересмотрел записи! И она уволена, если тебе интересно! Тебе хоть что-нибудь, кроме собственных обид интересно? А, Кать? Я, например. Хоть немного! Хоть, сука, каплю!

– Не надо на меня орать, – нахмурившись, выговариваю я.

– А на кого мне еще орать?! На организаторов, которые поставили автограф-сессию в единственно свободное до вылета время? На суку, которая подставила тебе подножку? На администратора в больнице, которая не имеет права разглашать информацию о пациентах? На них я уже наорал! Не досталось только тебе, которая выключила телефон и испарилась! – духарится он, а я досадливо плюхаюсь на кровать. – Я чуть с ума не сошел, Катя! Я чуть не спятил! Чтобы что, – передразнивает он меня и замолкает.

– Я не выключала, – говорю я тихо. – Его не было среди моих вещей.

– Утром у тебя был Глеб! – рявкает Леша. – Ты не могла ему сказать?!

– Могла. А ты мог выкроить минутку. Мог, Леш.

– Не мог! Не мог, представь себе! В то утро я поссать без спешки не мог! И ты, которая была со мной три года, лучше других знаешь, в каком режиме я живу на гастролях!

– Вот именно. Три года. И все это время я плелась где-то в конце длинного списка твоих интересов. Все, хватит мне нервы на ночь глядя поднимать. Каждый сделал свой выбор.

– Я не делал! Ты сделала его за меня! – уже откровенно орет он, а я отставляю телефон от уха. – У меня выбора нет, я связан по рукам и ногам юридически. У меня одни обязанности, ясно тебе?

– Ясно, Леш, – со вздохом отвечаю я.

– Невероятно, – устало бормочет он. – У меня целая команда, чтобы разгребать письма и сообщения от женщин, которые меня хотят, а я хочу одну упрямую козу.

Он сбрасывает вызов, ставя точку в разговоре и жирную запятую в наших отношениях.

Эксклюзивно, да? Ну-ну.

А может, снова исчезнуть? Сменить номер, город, круг общения. Сбежать ото всех, не появляться в соцсетях, жить обычной скучной жизнью без потрясений и сердечных ран. Без любви. Без друзей. Без интересной работы, без высокомерной старухи, к которой прикипела душой. Без этих потолков и ощущения, будто сплю в царских палатах. Без ветра надежды на заставленном комнатными растениями балкончике.

– Да ну нафиг, – вслух говорю я и поторапливаюсь со сборами, чтобы успеть в офис к девяти.

В десять я уже заканчиваю с отчетом, к одиннадцати высылаю Яне правки по дизайну, к двенадцати делаю копию ключа в мастерской неподалеку, завершая список дел, а Холодный так и не появляется.

«Я все», – отправляю я ему короткое сообщение.

«Я еду. Злой», – присылает он ответ.

Первое, что хочется – сбежать, чтобы не попасть под горячую руку. Но я уже решила утром не искать легких путей, да и ключей у него нет, так что приходится выкручиваться.

Я заказываю еды, и, прикинув, что злится он из-за неудач в деле, дополняю доску полученной вчера информацией и сажусь пересматривать видеозапись с камеры на антикварном. И в момент, когда он врывается в офис, хлопнув входной дверью, я сокрушаюсь вслух:

– Как близнецы!

– Кто? – интересуется Холодный, расстегивая пуговицы на рубашке.

Одна, вторая, третья… ему что, жарко?

– Что, – брякаю я, продолжая смотреть, как он раздевается. В надежде, что он одумается и перестанет. – Машины. Эй, может, хватит? – возмущаюсь я, когда он выдергивает полы рубашки из-под джинсов. – Я еще даже твоего брата в таком виде не видела!

– Я потный и злой, как черт, – ставит он перед фактом, впившись в меня леденящим душу взглядом. – Что-то не нравится – на выход.

Он раздраженно сдергивает рубашку с плеч, а я отвожу взгляд и мямлю:

– Да не, красиво все. Как у тридцатилетнего.

Холодный давит смешок и швыряет в меня своей потной рубашкой, замотав ее в клубок.

– Не беси меня, – говорит он уже совсем другим тоном и подходит к столу. Выдвигает нижний ящик и берет свежую футболку из стопки аналогичных и одевается. – Рубашку – в химчистку, – командует он. – Стол мой освобождай, расселась.

Я встаю из-за стола и кланяюсь ему в ноги, проведя тыльной стороной ладони по полу.

– Хорошая растяжка, – комментирует он мое паясничество, доставая из зажима пару красных банкнот и передавая их мне. – Дуй в химчистку. Одна нога здесь, другая там, – подкалывает он и с довольной ухмылкой занимает свой стул.

– Мой дед также перед смертью шутил, – язвлю я.

– Кстати, о смерти. Обухов труп, – огорошивает он и, тяжело вздохнув, откидывается на спинку стула и съезжает по сиденью, все шире раздвигая ноги. – И виноват в этом, по версии следствия, я. Сообщники почувствовали угрозу и избавились от него.

– А ниче тот факт, что без этого разговора и следствия бы не было? – возмущаюсь я. – Это раз. И два, его сам Третьяков сколько донимал? Подозревал и обвинял, между прочим. И ничего, сообщники почему-то не испугались. Деловые все такие! Разбираться не хочется, лишь бы крайнего найти!

– Угомонись, тигрица, – отмахивается он от меня, а я обиженно надуваю губы. – Тачки и вправду как близнецы. А Обухова нашли в другой машине, задушенным. И она точно принадлежит ему… – задумчиво бормочет он и достает из кармана телефон, после чего звонит Третьякову по громкой.

– Да, Анатолий. Дочь нашли?

– Пока нет, – скупо отвечает Холодный. – Обухов работал на своей машине?

– Да, а что?

– Пока все. – Холодный отключается, двигает ноутбук поближе, и напоминает мне: – Химчистка.

– Думаешь, все похитители арендовали машины в одной и той же фирме? – догадываюсь я.

– Вполне возможно. Зависит от ассортимента имеющихся в городе. Двигай, Кать. И захвати что-нибудь пожрать.

Я выхожу из его кабинета, и в этот момент открывается входная дверь и заглядывает курьер. Я принимаю заказ, расплачиваюсь и возвращаюсь с пакетом к Анатолию.

– Лучшая, – не отрываясь от экрана, говорит он.

На этой похвале я чуть ли не вприпрыжку иду сдавать его грязную рубашку в химчистку на соседней улице, хоть и не было в нашем с ним соглашении пункта о том, что в моем ведении окажется и его гардероб. Впрочем, там вообще мало из того, чем я реально занимаюсь, и, должна признать, меня это ничуть не огорчает.