Двери спортзала неожиданно отворились, и в зал вошли трое.

Приходько был в форме, при погонах, и двое оперативников за его спиной казались тенями. В зале мгновенно стихло. Капитан обвёл взглядом трибуны, нашёл меня и кивнул:

— Коробков. Надо поговорить.

Я поднялся, опираясь на плечо Савельева. Косарев, сидевший на трибуне, тут же спустился и подошёл.

— Пойдёмте в тренерскую, — сказал я. — Там побазарим.

— Ну пошли, физрук-супермен.

Приходько сел на продавленный стул, я и Косарев — напротив. Оперативники остались за дверью.

— Ну что, капитан? — спросил я. — Рассказывай.

Приходько достал сигарету, повертел в пальцах, но не закурил — убрал обратно.

— В котельной нашли склад. Четыре тонны. Вы понимаете? Четыре тонны наркоты. Этого хватило бы на всю область на год вперёд.

Я присвистнул. Косарев побледнел.

— Додик мёртв, — продолжал Приходько. — Шрам ранен, задержан. Всю их группу накрыли с поличным в офисах их официальной компании, замы и шестерки Додика уже дают показания. Сеть, которую они строили десять лет, ликвидирована. Мои ребята сейчас прочёсывают оставшиеся точки по наводкам, которые дал Шрам на допросе в больнице, боялся, что мы не отпустим его на операционный стол к врачам…. Он, кстати, запел как соловей. Когда узнал, что Додик мёртв.

— А Додика кто замочил? — спросил я.

Капитан тяжело уставился мне прямо в глаза.

— Я думал, что ты мне это скажешь. — Приходько помолчал и добавил: — Кстати, о Шраме. Он сказал на допросе, что ты не физрук. Что ты — Крест. Что он самолично это слышал, когда валялся с простреленной грудью в котельной. Бредит, наверное. Или нет?

В комнате повисла тишина. Косарев посмотрел на меня. Я посмотрел на Приходько.

— Бредит, — сказал я. — Я Вениамин Львович Коробков. Физрук. Алкоголик в завязке. И вообще — порядочный человек. Меня не было в этой котельной. Мне по затылку позавчера дали и выкинули где-то в лесу за городом, наверное, думали, что подохну. Могу заявление написать.

Приходько усмехнулся.

— Ну-ну. Ладно. Я не затем пришёл. Я пришёл сказать спасибо.

— Что? — я даже привстал.

— Спасибо, — повторил Приходько. — Ты сделал мою работу, физрук. Ты нашёл точку. Ты дал наводку. Ты отвлёк их на себя, пока мы готовили штурм. Если бы не ты, Додик ушёл бы. И эти четыре тонны ушли бы. А теперь часть сгорела, а та часть, что осталась тоже сгорит в печи, и это твоя заслуга.

— Я просто хотел защитить школу, — сказал я.

— И защитил. И знаешь что? — Приходько наклонился вперёд. — В моём рапорте не будет ни слова о том, что заложник сбежал с места операции и поджёг вещдоки. Я напишу, что пожар в котельной начался из-за неосторожного обращения с огнём при задержании. Потому что если я напишу правду, тебя посадят. А ты мне нужен здесь. В школе. С пацанами.

Я молчал. Косарев молчал. Тишина была такая, что слышно было, как в коридоре орут ученики, празднуя победу.

— Спасибо, капитан, — сказал я наконец, потом улыбнулся. — Но меня там не было, в лесу сутки провалялся, посмотри мой затылок разбитый…

— Ну ладно, не было так не было, спасибо так спасибо. — Приходько встал и одёрнул китель. — Кстати, Кротов Денис дал показания. Он сотрудничает со следствием. Ему, скорее всего, дадут условный срок. Я подумал, вам будет интересно.

— Будет, — кивнул я. — Спасибо.

Приходько направился к двери, но остановился на пороге.

— И ещё кое-что. Додик перед смертью успел сделать несколько звонков. Мы отследили номера. Один из них — в областной департамент образования. Не знаю, что он им сказал, но… будьте готовы.

Он вышел. Мы с Косаревым остались вдвоём.

— Что он имел в виду? — спросил Косарев.

— Не знаю, — медленно ответил я. — Но что-то мне подсказывает, что Додик успел нам нагадить напоследок.

Тамара Петровна и Алиса стояли у окна в учительской и смотрели на хаос, творившийся в школе. Обе молчали, но молчание это было уютным, почти дружеским.

— Знаете, Тамара Петровна, — сказала вдруг Алиса, — я, кажется, начинаю понимать, почему он выбрал эту школу.

— Я тоже, — ответила завуч. — Потому что здесь его место.

В коридоре появился Борзов-старший. Он пробирался сквозь толпу учеников с таким видом, словно шёл на деловую встречу. Увидев Косарева, выходящего из тренерской, он направился к нему.

— Сергей Алексеевич! Я только что от Приходько. Он сказал — победа. Я правильно понимаю?

— Правильно, — кивнул Косарев. — И на площадке, и в котельной.

— Отлично. Тогда у меня предложение. Я хочу сделать спонсорство постоянным. Форма, инвентарь, выезды на соревнования. И зарплата тренеру. Официальная. С премией за первую победу.

Косарев улыбнулся.

— Думаю, Вениамин Львович не откажется.

В этот момент в конце коридора показалась группа людей, которых никто не знал. Их было трое. Женщина в строгом сером костюме, с идеально уложенными волосами и ледяным взглядом, и двое мужчин с портфелями. Они шли через толпу учеников, как ледокол сквозь льдины, — не обращая внимания на праздник, не улыбаясь, не замедляя шаг.

Женщина остановилась перед Косаревым.

— Сергей Алексеевич Косарев? Директор школы номер три?

— Да. А вы…

— Комиссия из областного департамента образования. Моя фамилия Громова. Мы получили сигнал о нарушениях в вашей школе. Нам нужно осмотреть помещения, проверить документы и поговорить с сотрудниками. Начнём с кабинета директора.

Косарев побледнел. Борзов нахмурился. Тамара Петровна, вышедшая из учительской, услышала последние слова и замерла.

— Какие нарушения? — спросил Косарев.

— Разберёмся, — холодно ответила Громова. — Где ваш учитель физкультуры? Коробков Вениамин Львович.

Я, услышав свою фамилию, вышел из тренерской. Всё ещё в мешковатом спортивном костюме Борзова, с пластырем на брови, с синяками на лице. Громова окинула меня взглядом — с головы до ног — и её ледяные глаза сузились.

— Это вы?

— Я. А вы кто?

— Я уже представилась. Пройдёмте в кабинет директора. Все. И завуч тоже.

В кабинете директора было тесно от людей. Громова села за стол Косарева, как будто это был её кабинет. Двое мужчин с портфелями расположились по бокам. Косарев, я и Тамара Петровна стояли напротив.

— Итак, — начала Громова, открывая папку. — Мы получили несколько сигналов. Во-первых, в школе систематически срываются уроки. Сегодня, например, большая часть учеников покинула занятия ради какого-то спортивного мероприятия. Это так?

— Так, — признал Косарев. — Но это был первый раз. И это было исключение.

— Исключения в школе недопустимы, — отрезала Громова. — Во-вторых, у нас есть информация о том, что один из ваших сотрудников имеет поддельный диплом о педагогическом образовании. — Она перевела взгляд на меня. — Вениамин Львович Коробков. Вы ведь физрук?

— Физрук, — подтвердил я.

— Ваш диплом Нижнеобнинского педагогического колледжа, две тысячи двадцать пятого года, вызывает сомнения. Мы проверили списки выпускников…

Я молчал.

— В-третьих, — продолжала Громова, перелистывая страницы, — мы получили информацию о том, что учитель Коробков был замешан в криминальной деятельности. Задержание, полиция, уголовное дело… Это так?

— Дело закрыто за отсутствием состава преступления, — сказал Косарев.

— Это не меняет факта. Школа — это образовательное учреждение, а не филиал криминального мира. Я буду рекомендовать департаменту закрыть вашу школу.

В кабинете повисла тишина. Я посмотрел на Громову. На её серый костюм, на идеальную укладку, на ледяные глаза.

— Вы не закроете школу, — сказал я тихо.

— Что?

— Вы не закроете школу, — повторил я громче. — Потому что эта школа — лучшее, что есть в этом городе. Потому что эти дети сегодня сделали то, чего никто от них не ждал. Потому что они поверили в себя. Потому что мы — команда. А команда не сдаётся.