— И как, нашли? — спросил капитан.

— Нет, — Косарев опустил голову. — Но я старался. Ходил по вечерам, светил фонариком, пугал закладчиков. Думал, что так смогу их прогнать. А потом появился Вениамин Львович и сказал, что хочет помочь. И мы стали ходить вместе.

Приходько записывал, изредка поднимая глаза. Когда Косарев закончил, он отложил ручку.

— Больше ничего не знаете? Никаких адресов, имён, явок?

Косарев посмотрел на меня. В его взгляде читалось: «Веня, ты же обещал. Без самодеятельности». Я выдержал этот взгляд секунду, две, три — и сломался.

— Знаем, — выпалил я. — Есть адрес. Складская, шестнадцать. Заброшенный автопарк. Там фасуют эту дрянь. И завтра к вечеру ожидается поступление новой партии.

В комнате повисла тишина. Приходько медленно положил ручку на стол.

— Откуда информация? — спросил он тихо.

— От верблюда, — буркнул я. — Проверите — увидите.

— Я спросил: откуда информация? — голос капитана стал жёстким. — Вы понимаете, что если это ложный вызов, я на вас такое дело заведу, что Борзов не отмажет?

— Проверьте, — повторил я. — Только быстро. Завтра вечером. Если не успеете, партия уйдёт, и опять эти мрази полезут по паркам…

Приходько долго смотрел на меня. Потом вздохнул, закрыл папку и встал.

— Хорошо. Я проверю. Но если вы мне сейчас соврали хоть в одном слове… — он не договорил. — Свободны. Оба.

Мы вышли из кабинета молча. Только в коридоре Косарев схватил меня за локоть.

— Вениамин Львович, вы что творите? Мы же договаривались! Откуда у вас эта информация⁈

— Не кипятись, Серёга, — я высвободил руку. — Я знаю, что делаю. Крот раскололся, когда я к нему домой приходил. Гараж — это база Шрама. И завтра там будет товар. Если мы сейчас не сдадим их ментам, они уйдут. А так — есть шанс.

— Крот раскололся? — Косарев уставился на меня. — Вы с ума сошли! Опять использовали физическую силу?

— Возможно и сошел, — я усмехнулся, представив, что всё вокруг всего лишь галлюцинации в бреду. — Но я уже тридцать с лишним лет как немного сумасшедший. Раньше это называлось «отмороженный», а теперь, наверное, «посттравматическое стрессовое расстройство» или как там у вас говорят. Ладно, пошли отсюда. Я еще даже не ужинал.

Косарев покачал головой, но ничего больше не сказал. Мы вышли из отделения и разошлись: он — домой, я — в супермаркет за какой-нибудь едой, потому что в холодильнике Вени снова было шаром покати.

Утром в школе меня снова встретил Михалыч, который, казалось, уже поселился в своей каморке. Он пил чай и смотрел в чёрные экраны мониторов.

— Венёк! — обрадовался он. — Ну как там?

— Дело не стали заводить, Михалыч, — я кивнул. — Всё путём. А ты почему тут вторые сутки?

— Да, Петрович заболел, а в нашем ЧОПе только нас пенсионеров на школу и ставят, у остальных ставка на дежурство выше, чем школа платит… А я тут всю ночь сидел, думал, может, тебя опять замели, — он понизил голос. — Ты там поаккуратнее. У меня за тебя сердце болит.

— У тебя на всё сердце болит, — я хлопнул его по плечу. — Не переживай. Я в тренерскую, отдохну перед уроками.

— Иди, иди. А то вид у тебя… как у меня после ночной смены.

Я усмехнулся и пошёл по коридору. Но не успел дойти до спортзала, как услышал за спиной быстрые шаги и женский голос:

— Вениамин Львович!

Я обернулся. Англичанка. Та девица в очках с толстой оправой, кажется, Алина. Сегодня она была в светлой блузке и строгой юбке, но с каким-то ярким шарфом, который сразу бросался в глаза. В руках у неё было два картонных стаканчика.

— Я слышала, вас вчера задержали, — сказала она, подходя ближе. — Это правда? Вы правда гонялись за наркоторговцами?

— Правда, — я кивнул. — Только не гонялся, а стоял у дуба. Но в протоколе записали «задержан по подозрению».

— Это невероятно! — она покачала головой и протянула мне стаканчик. — Вот. Капучино. Без сахара. С корицей. Вы ведь любите кофе без сахара?

Я взял стаканчик, понюхал. Пахло кофе и чем-то сладким. Не мой, конечно, напиток — я привык к горькому, как жизнь. Но пахло приятно.

— Спасибо, — сказал я. — А по какому поводу?

— Без повода, — она улыбнулась. — Просто вы… вы странный, Вениамин Львович. Все говорят, что вы год сидели тихо, а потом вдруг стали другим человеком. Я не верю в такие превращения. Мне кажется, вы всегда были таким, просто прятались.

Я едва не поперхнулся кофе. «Прятался» — это сильно сказано. Скорее, Веня вообще не был мной. Но как объяснить это молодой красивой девице?

— Я не прятался, — осторожно сказал я. — Я… искал себя.

— И как, нашли?

— Почти, — я криво усмехнулся.

— Тогда, может быть, как-нибудь расскажете мне об этом? За чашкой нормального кофе? Не из автомата, а из кофейни. Здесь, через дорогу, есть отличное место — «Бин и Кофе». Я знаю, звучит глупо, но там правда вкусно.

Я смотрел на неё и не знал, что ответить. Она была красивая, это я заметил ещё в первую встречу. Но тогда она смотрела на меня как на пустое место — как на чудика, который не умеет пользоваться кофемашиной. А теперь — как на героя. И мне это, честно говоря, нравилось. Но…

— Алина, — начал я, — вы же знаете, что у меня сейчас не лучший период. Уголовное дело не завели, правда, но подписка о невыезде в силе, эти твари из парка, тренировки, команда, чемпионат…

— Знаю, — она кивнула. — Поэтому и предлагаю. Вам нужно отвлечься. На час. Всего на час.

Я уже открыл рот, чтобы ответить, но за моей спиной раздалось знакомое цоканье каблуков. Я внутренне сжался. Тамара Петровна.

— Алина! — раздался её голос. — У вас урок через пять минут! А вы тут… кофе распиваете!

Англичанка даже не вздрогнула. Она обернулась и посмотрела на завуча поверх очков.

— Тамара Петровна, я провожу воспитательную беседу с коллегой, — сказала она спокойно. — Вениамин Львович вчера пережил тяжёлую ночь в полиции. Ему нужна поддержка.

— Поддержка? — Тамар Петровна всплеснула руками. — А кто будет поддерживать восьмой «В»? Они там, между прочим, ждут урока английского! Или вы решили, что теперь, когда Вениамин Львович перестал пить и начал разыгрывать героя, можно забыть про учебный процесс?

— Тамара Петровна, — я поднял руку, пытаясь вклиниться в их перепалку, но меня просто не услышали.

— Я не забываю про учебный процесс! — отчеканила Алиса. — Я забочусь о коллеге. Это называется «профессиональная солидарность». Вам бы тоже не помешало.

— Что⁈ — Тамара Петровна побагровела. — Да я этого… этого… — она задохнулась от возмущения, — да я Вениамина Львовича сколько раз прикрывала перед директором! Когда он спал в тренерской! Когда от него пахло перегаром! А теперь, когда он вдруг стал героем, тут же набежали… поклонницы!

Она выплюнула слово «поклонницы» так, словно это было самое грязное ругательство. Алиса усмехнулась и поправила шарф.

— Тамара Петровна, — сказала она ледяным тоном, — если вас беспокоит моё поведение на рабочем месте, напишите докладную. А пока — я иду на урок. Вениамин Львович, — она повернулась ко мне и улыбнулась, — мы ещё договорим. Кофе — в силе.

И она ушла, цокая каблуками не хуже самой завучихи. Мы остались с Тамарой Петровной вдвоём в пустом коридоре. Она смотрела на меня, тяжело дыша, и в её глазах я видел целый коктейль из эмоций: гнев, ревность, обиду и что-то ещё, что я не мог разобрать.

— Вениамин Львович, — сказала она наконец, и голос её дрогнул. — Я… я не ожидала от вас такого.

— Какого? — я устало потёр переносицу.

— Вы… вы мне нравились, — выпалила она и тут же покраснела до корней волос. — То есть, как педагог. Как коллега. А теперь я вижу, что вы… что вам… что эта англичанка…

— Тамара Петровна, — я выставил вперёд раскрытую ладонь, — давайте расставим всё по местам. Алина предложила мне кофе. Это просто кофе. Я не давал ей повода. И вам я повода не давал. Я вообще не понимаю, что происходит.

— Не понимаете? — она горько усмехнулась. — Конечно. Мужчины никогда не понимают. Вы ходите, размахиваете своей харизмой, спасаете детей от наркотиков, строите из себя Рэмбо, а потом удивляетесь, что на вас обращают внимание.