Он начал перебирать стопки пыльных папок, чихая и ругаясь шёпотом. Я ждал, разглядывая кабинет. На стенах — грамоты, дипломы, фотография. Портрет президента, флаг, герб. Всё как положено.

— Нашёл! — Косарев вытащил тощую папку с надписью «Личные дела учащихся 9-х классов, архив». — Кротов Денис Павлович. Улица Заводская, дом восемь, квартира двенадцать. Это старые заводские бараки, вряд ли они куда-то переехали.

— Заводская, восемь, квартира двенадцать, — повторил я, запоминая. — Спасибо, Серёга. Ты настоящий…

— Вениамин Львович… — Косарев взял меня за локоть. — Обещайте, что будете осторожны. И что не пойдёте на Шрама в одиночку. Если что — звоните мне. Или Борзову. У него есть связи в полиции.

— Обещаю, — соврал я.

Через час я уже стоял у старой кирпичной двухэтажки на окраине Нижнеобнинска. Заводская, восемь. Обычный барак ещё советской постройки, с облупившейся штукатуркой, покосившимися деревянными дверями подъездов и запахом сырости и жареной картошки. На лавочке у входа сидели две старухи, точно такие же, как у моего дома. Город маленький, типажи везде одни.

— Добрый день, — кивнул я им.

— День добрый, — ответила одна, с лицом, похожим на печёное яблоко. — А вы кто будете? Что-то я вас не припомню.

— Я из училища, — сказал я, поднимаясь на крыльцо. — Кротовы здесь живут?

— Здесь, здесь, — закивала старуха. — Квартира двенадцать. Дениска-то опять что-то натворил?

— Да нет, — я покачал головой. — Просто поговорить.

Я поднялся на второй этаж, нашарил нужную дверь и постучал. За дверью послышались шаркающие шаги, и через несколько секунд дверь открылась.

На пороге стояла женщина. Лет пятидесяти — пятидесяти пяти, но выглядела старше — жизнь потрепала. Седая прядь, глубокие морщины у глаз, но глаза — удивительно светлые, добрые, с какой-то грустной искринкой. Одета в домашнее платье, на плечах — вязаный платок.

— Здравствуйте, — я постарался придать своему новому голосу максимум вежливости. — Меня зовут Вениамин Львович. Я из учебного заведения Дениса. Можно войти?

— Из ПТУ? — она всплеснула руками. — Ой, проходите, конечно! Я как раз чайник поставила. Вы надолго? Дениса нет дома, он скоро должен вернуться. Присаживайтесь на кухню, не побрезгуйте.

Квартира была маленькой, но уютной. Старая мебель, застиранные занавески, но везде чистота и порядок. На стенах — фотографии в рамках, на подоконнике — герань в горшочках, на комоде — старый телевизор, даже не плоский, как у Вени дома, а с большим задом, как 90е. Я прошёл на кухню и сел за стол, покрытый клеёнчатой скатертью в цветочек.

— Меня зовут Надежда Васильевна, — сказала она, наливая мне чай в старую, но тщательно вымытую чашку с ромашками. — Я мать Дениса. Вы не смотрите, что у нас так скромно. Пенсия по инвалидности — копейки. Но я стараюсь.

— У вас очень уютно, Надежда Васильевна, — сказал я совершенно искренне. — У меня вот дома полный бедлам, а у вас — чистота, порядок. Сразу видно женскую руку.

Она зарделась и поправила платок.

— Спасибо на добром слове. А вы, значит, куратор Дениса? Или учитель?

— Куратор, — соврал я, отхлёбывая чай. Чай был хороший, с мятой и чем-то ещё душистым. — Расскажите мне о нём. Какой он дома?

— Денис? — она присела напротив и вздохнула. — Хороший мальчик. Добрый. Только тихий очень, замкнутый. Учился хорошо, но потом… после девятого класса как-то сник. Говорит, не хочет дальше учиться, пойду в ПТУ и на работу устроюсь. Но где он работает — не рассказывает. Я уж и не спрашиваю. Лишь бы не пил, не курил. Время такое, знаете… Вроде и не то, что раньше. Но и…

— А раньше какое было? — осторожно спросил я.

— Ой, да что вспоминать! — она махнула рукой. — Муж у меня погиб в девяностые. Денис тогда ещё маленький был, не помнит совсем. Муж был сильный, справедливый. За правду боролся. Ну и… не пережил. Сами знаете, что было. Я его до сих пор вспоминаю.

Женщина замолчала, глядя куда-то в угол. Я молчал вместе с ней.

— А вы, Надежда Васильевна, кем работали то? — спросил я, чтобы перевести тему.

— Всю жизнь в детском саду, — она улыбнулась. — Сейчас уже не могу работать, с сердцем плохо. Но иногда помогаю соседям — то с детьми посижу, то обед приготовлю. Так и живём.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается злость. Злость на Крота. Вот у него какая мать. Золотая женщина. Всю жизнь работала, растила его одна, а он, гадёныш, наркотой торгует. И я ещё хотел прийти и рассказать ей всё? Да у неё сердце остановится прямо здесь, на этой кухне.

Внезапно в коридоре звякнул замок, и через секунду в прихожую вошёл Крот.

— Мам, я дома! — крикнул он и забрел на кухню.

Увидев меня, парень замер. Лицо его побелело, как мел. Глаза расширились. Нижняя челюсть слегка отвисла. Если бы сейчас дунул ветер, он бы, наверное, опрокинулся, как карточный домик.

— Здравствуй, Денис, — сказал я ласково, отпивая чай. — Проходи, присаживайся. А мы тут с твоей мамой как раз твою успеваемость обсуждаем. Она переживает, что тебя отчислят.

— Успеваемость? — прохрипел Крот, всё ещё стоя в дверях. — Успеваемость…

— Ну да, — я улыбнулся, и от этой улыбки ему, видимо, захотелось провалиться сквозь пол. — Я как твой куратор рассказываю Надежде Васильевне, что ты в последнее время часто пропускаешь, не учишься, с друзьями связался нехорошими. А она не знала, оказывается.

— Не знала, — подтвердила Надежда Васильевна, качая головой. — Денис, ты почему мне не рассказывал, что у тебя проблемы в ПТУ?

— Я… — он сглотнул, глядя то на меня, то на мать. — Я…

— Садись, чего стоишь, — я похлопал по соседнему стулу. — Чай пей. Мать старалась, заваривала.

Крот, как загипнотизированный, сел на стул и уставился в скатерть. Надежда Васильевна налила ему чаю, пододвинула вазочку с вареньем.

— Значит так, Денис, — я откинулся на спинку стула и сцепил руки на животе. — Мать твоя переживает. Говорит, ты ей не рассказываешь, где работаешь. Может, расскажешь? Мне, как куратору, мне интересно.

— Я… подрабатываю, — пробормотал он.

— Где? — я прищурился.

— В доставке, — выдавил он. — Продукты развожу.

— В доставке, значит, — я усмехнулся. — А мне говорили, ты по паркам шастаешь. Закладки делаешь.

Надежда Васильевна удивлённо подняла бровь:

— Какие закладки?

— Учебные, — быстро ответил я, не сводя глаз с Крота. — В парке, говорят, прячет шпаргалки для однокурсников. Денис, это правда?

Крот побледнел ещё больше. Казалось, ещё немного, и он упадёт в обморок.

— Правда, — прошептал он. — Было дело.

— То-то же, — я покачал головой. — А ещё мне говорили, что ты про меня друзьям всякое рассказываешь. Что я, мол, нехороший человек, придираюсь. А ведь мы с тобой по-человечески. Я тебе помочь хотел. А ты вон как.

— Я… я больше не буду, — он поднял глаза, и я увидел в них слёзы. Настоящие. — Я исправлюсь.

— Конечно, исправишься, — я кивнул. — Я в тебя верю. Мать в тебя верит. Ты же хороший пацан. Неглупый. Вот только друзья у тебя дурные.

Надежда Васильевна, слушавшая нас, вдруг всплеснула руками:

— Ой, я же хотела альбом показать! Детские фотографии Дениса! Вениамин Львович, вы не торопитесь? Я сейчас принесу, там такие смешные, вы посмеётесь.

— Не тороплюсь, — ответил я. — Несите, Надежда Васильевна.

Она вышла из кухни, и её шаги затихли где-то в соседней комнате. Как только дверь закрылась, я рванулся вперёд, схватил Крота за шиворот и притянул к себе так, что наши лбы почти соприкоснулись.

— Ты, гнида, — зашипел я ему в лицо. — Ты кого подставил? Ты понимаешь, что я из-за тебя ночь в обезьяннике провёл? Что меня чуть не посадили? Ты, чмо, даже не представляешь, что я с тобой сейчас сделаю. Я таких, как ты, в девяностые ломал и выкидывал. Да если бы не твоя мать, я бы тебе сейчас руку сломал и не поморщился.

Крот задрожал.

— Я… я не хотел… Это Шрам… он сказал, что вас не выпустят. Он думал, вы никто, что с вами разбираться не будут. Он и не знает, что вас отпустили.