Ария стояла посреди этой роскоши, кутаясь в халат, который накинула после того, как служанки наконец оставили ее в покое. Тело все еще помнило холод тронного зала и жар его взгляда — эти два ощущения смешались в крови в ядовитый коктейль. Ладони саднили от впившихся ногтей: на левой остались четыре полумесяца, на правой — три. Кровь засохла коричневыми полосками, и Ария машинально слизала ее, чувствуя металлический привкус на языке.

Она не помнила, когда в последний раз так сильно себя ранила. Наверное, никогда. Но сегодняшний вечер был днем первых разов во многом.

— Вы позволите помочь вам раздеться, госпожа? — спросила девушка, оставшаяся в дверях.

Ария медленно обернулась, рассматривая ту, кто теперь будет прислуживать ей. Молоденькая — на вид не больше шестнадцати, с испуганными глазами цвета лесного ореха и дрожащими пальцами, перебирающими край фартука. Лицо бледное, под глазами синяки — не от бессонницы, а от постоянного, въевшегося в кожу страха.

— Как тебя зовут? — спросила Ария, стараясь, чтобы голос звучал мягче, чем ей хотелось.

— Мира, госпожа, — девушка присела в книксене, но глаза так и не подняла.

— Мира, — повторила Ария, пробуя имя на вкус. Простое, короткое, как и сама девушка. — Сколько тебе лет?

— Шестнадцать, госпожа. Семнадцать будет на следующий месяц.

— Ты здесь по своей воле?

Мира промолчала. Ее пальцы замерли на фартуке, сжав ткань так сильно, что побелели костяшки. Ответа не требовалось. Ария вздохнула — глубоко, грудью, чтобы не закричать. Не на эту девочку. Не на ту, кто так же, как и она, оказалась в этом аду без права выбора.

— Помоги, — сказала она, протягивая руки. — И расскажи мне о правилах.

Мира засуетилась, подходя ближе. Ее пальцы — холодные, чуть влажные от волнения — расстегивали крючки халата один за другим, и Ария чувствовала, как вместе с каждым расстегнутым крючком с нее спадает еще один слой защиты. Халат упал на пол шелковой лужей, и Ария осталась в одной тонкой ночной рубашке — почти прозрачной, почти не скрывающей ничего.

Мира говорила тихо — так тихо, что Арии приходилось напрягать слух, вглядываясь в ее шевелящиеся губы.

— Вы не имеете права отказывать его величеству, когда бы он ни пришел. Даже ночью, — голос девушки дрогнул на слове «ночью». — Даже если вы больны. Даже если у вас кровотечение. Даже если… — она запнулась, и Ария увидела, как слезы наворачиваются на ее глаза, — даже если вам больно.

Ария сглотнула ком в горле. «Даже если вам больно». Она слышала эти слова раньше — от матери, которая рассказывала о брачной ночи. Но тогда речь шла о любви. О нежности. О том, что боль пройдет. Здесь боль будет не той. Здесь боль будет оружием.

— Что еще? — спросила она, и голос прозвучал ровно, хотя внутри все сжималось в тугой, болезненный узел.

— Вы не можете покидать дворец без разрешения. Вообще никогда, если его величество не даст добро. Не можете встречаться с посторонними — никто не войдет в ваши покои без специального пропуска. Не можете писать письма — все, что вы напишете, сначала читает управляющая, а если там будет что-то… нежелательное, письмо сожгут, а вас накажут.

Мира перевела дыхание. Ее пальцы — Ария только сейчас заметила, что девушка все еще держит халат, словно ища опору — сжались еще сильнее.

— Ваша еда пробуется на яд каждый раз перед подачей. Не потому, что вас боятся отравить, — быстро добавила Мира, — а потому, что его величество боится потерять… ну, то, для чего вы здесь.

«Наследника», — мысленно закончила Ария. «Товар. Сосуд. Инкубатор».

— Вы не можете отказаться от… — Мира покраснела так сильно, что даже шея стала бордовой, — от близости. Если его величество приказывает, вы должны… вы должны…

— Я поняла, — перебила Ария, не желая слушать, как эта девочка будет подбирать слова для того, что происходит в королевской спальне. — Еще?

— Вы должны родить мальчика, — выпалила Мира, и слова понеслись, как лавина, срывающаяся с горы. — Если родится девочка, ее заберут сразу после рождения. Вы даже не успеете посмотреть на нее. Ее отдадут в… в специальное место. А вас отправят обратно в вашу семью, но вы никогда не узнаете, где ваша дочь, и сможете ли вы ее когда-нибудь увидеть.

Ария закрыла глаза. Мир покачнулся под ногами — не от слабости, от того, что реальность обрушилась на нее всей своей чудовищной тяжестью. Она знала, что будет нелегко. Но слышать это из уст перепуганной шестнадцатилетней девушки, которая сама была такой же пленницей, только родившейся здесь, — совсем другое.

«Специальное место». Ария не хотела думать о том, что это значит. Не хотела представлять младенцев, которых уносят из рук матерей, чтобы воспитать из них… что? Шпионов? Солдат? Жертв для темных ритуалов?

— Спасибо, Мира, — сказала она, открывая глаза. Взгляд упал на кровать — эту огромную, чудовищную кровать под золотым балдахином. — Ты можешь идти.

— Госпожа… — девушка замялась, переминаясь с ноги на ногу. — Вы будете спать?

— Да.

— Тогда я оставлю свечу, — Мира указала на высокий подсвечник у кровати, где уже догорала одна толстая восковая свеча. — На случай, если… если его величество придет ночью.

Она выскользнула за дверь так быстро, словно за ней гнались демоны. Щелкнул замок — Ария услышала этот звук отчетливо, как приговор. Ее заперли. Не снаружи — изнутри. Дверь закрывалась с этой стороны только ключом, который был у служанки. Золотая клетка захлопнулась.

Ария лежала в огромной кровати, укрытая шелковыми простынями, и смотрела в потолок. Она не могла спать. Не могла даже закрыть глаза, потому что стоило ей смежить веки — и перед внутренним взором вспыхивали алые глаза Даркейна. Его лицо в дюйме от ее. Его голос, шепчущий: «Разденься».

Луна светила в окно, отбрасывая на пол серебряные дорожки, которые казались пальцами, тянущимися к ней из темноты. Где-то внизу лаяли собаки — глухо, размеренно, как метроном, отсчитывающий время до рассвета. Где-то кричала ночная птица — резко, пронзительно, словно ее кто-то убивал. Дворец затихал, погружаясь в сон, но Ария не спала. Она думала. О побеге.

Не о том наивном, детском побеге, когда девушка прыгает из окна и бежит в лес, чтобы жить счастливо и свободно. Она понимала: ее поймают. Накажут. Может быть, убьют. Даркейн не шутил про семью — Ария видела это по его глазам, когда он перечислял, что сделает с ее отцом, матерью, братом.

Но даже смерть казалась лучше, чем роль инкубатора для темного короля. Даже пытки — лучше, чем его руки на ее теле. Даже изгнание, даже проклятие, даже вечное проклятие — лучше, чем слышать его голос, шепчущий «моя собственность».

Она ждала до полуночи.

Шаги в коридоре стихли — сначала тяжелые, сапоги стражников, потом легкие, семенящие, служанок. Смена караула произошла где-то внизу, Ария слышала приглушенные голоса и лязг оружия. Свеча догорела почти до конца, воск натеком застыл на подсвечнике, и последний язычок пламени метался в лужице растопленного жира, отчаянно цепляясь за жизнь.

И тогда Ария бесшумно выбралась из кровати. Босые ступни коснулись ковра — мягко, беззвучно. Ночная рубашка скользнула по телу, и Ария на мгновение замерла, прислушиваясь. Сердце колотилось где-то в горле, в висках пульсировала кровь, но она заставила себя дышать ровно.

Балкон. Она отодвинула тяжелую портьеру — бархат, расшитый золотом, тяжелый, как ее судьба — и вышла под звездное небо. Воздух ударил в лицо — холодный, влажный, пахнущий землей и прелыми листьями. Ария жадно вдохнула его, чувствуя, как легкие наполняются свободой. Здесь, на балконе, за пределами ее роскошной клетки, мир был настоящим. Не нафталиновый запах дворца, не приторные благовония, которыми окуривали покои, а живой, грубый, настоящий воздух. Перила были высокими — до пояса, — но коваными, с узором из переплетенных виноградных лоз. За них можно было ухватиться. Ария перегнулась через край, смотря вниз.

Там, в темноте, угадывался сад. Ария видела силуэты деревьев — старых, разросшихся, с густыми кронами, которые могли укрыть беглеца. За садом — стена. Высокая, но не гладкая: Ария заметила выступы, почти ступени, выщербленные временем. Если добраться до стены, можно попытаться перелезть. А за стеной — лес. Густой, черный, непроходимый — но лес. Там можно спрятаться. Там можно затеряться. Там можно…