— Ты не должен был быть здесь, — сказала Ария, и собственный голос показался ей чужим, жалким. На последнем слове он предательски дал петуха.

— Я всегда там, где ты, — Даркейн шагнул внутрь, и тяжелая, первобытная волна его силы прокатилась по конюшне. Лошади взбесились. Гнедая вырвала уздечку из рук Арии и забилась в угол стойла, бешено вращая глазами. Другие кони заржали, застучали копытами по деревянным перегородкам. Они чуяли: здесь хищник. — Думала, я не замечу? Думала, магическая связь — это просто слова? Я почувствовал, как ты выходишь из комнаты. Твой страх чувствовал. Твою решимость. Каждый твой шаг босыми ногами по камню отдавался у меня в голове набатом.

— Раз заметил… — Ария сглотнула вязкую слюну. Она заставила себя выпрямиться и посмотреть ему прямо в пылающие глаза. — … то и останавливать не смей.

— Не сметь? — он усмехнулся, но эта усмешка была страшнее рыданий. Кривая, полная такой острой боли, что Арии на мгновение показалось, будто она видит его внутренности, вывернутые наружу. — Ария, ты хоть понимаешь, что ты сейчас делаешь? Ты не за дверь выходишь. Ты вырываешь из моей груди то, на чем она держится. Если ты переступишь этот порог, я сожгу мир. Не фигурально. Я обращу каждый континент в пепел, потому что мне незачем будет их хранить.

— Пустые слова! — выкрикнула она, и слезы брызнули из глаз, хотя она дала себе слово не плакать. — Ты сам всё решил за нас! «Золото и свобода» — вот что ты мне обещал! Я ухожу первой! По своей воле! Не тебе меня удерживать, ты не имеешь права!

— Не имею, — вдруг глухо согласился он, делая еще один мягкий, крадущийся шаг, от которого лошади зашлись в истерике. — Никакого права. Ни морального, ни королевского, ни божеского. Ты права.

— Тогда… — она отступила, вжимаясь лопатками в шершавое дерево стойла, ища опоры, которой не было. — Как? Как ты удержишь меня? Цепями? Магической блокировкой воли? Угрозами убить мою семью, которую ты никогда не найдешь?

— Любовью.

Слово ударило под дых. Показалось, даже факелы на стенах мигнули. Он стоял в шаге от нее. Она могла бы дотянуться рукой и коснуться его груди, если бы смелость не покинула ее.

— Ты не… — прошептала она пересохшими губами.

— Люблю, — оборвал он, и столько боли было в этом слове, столько незамутненного, очищенного от гордыни страдания, что у Арии потекли слезы. — Люблю так, что задыхаюсь. Каждый глоток воздуха без тебя — нож в легкое. Я люблю тебя так, что готов убить любого, кто посмеет посмотреть на тебя дольше секунды. Я готов вырезать собственный двор. Я готов выжечь себе глаза, чтобы больше не видеть никого, кроме тебя. Но больше всего, Ария, я ненавижу себя за эту любовь. Она сделала меня слабым.

— Ты не слабый, — выдохнула она, мотая головой. Слезы катились по щекам и попадали в рот, соленые на вкус.

— Слабый, — он шагнул вплотную, и его пальцы, всегда такие грубые и требовательные, невесомо легли на ее влажную щеку. Кончики пальцев дрожали. Даркейн, Темный Король, дрожал, касаясь ее. — Рядом с тобой я превращаюсь в тряпку, в беспомощного мальчишку, который боится темноты. Я каждую секунду живу в липком, удушающем страхе. Что ты проснешься утром и посмотришь на меня настоящего. Без прикрас. На эти руки по локоть в крови. На это сердце, проросшее шипами. И разлюбишь.

— А если… — она всхлипнула, перехватывая его дрожащую ладонь и прижимая ее к своей щеке, как величайшую драгоценность. — Если я уже люблю? Если я полюбила тебя с первой ночи, когда ты не взял меня силой, а смотрел, как на чудо? Если меня не нужно пугать тобой, потому что я изучила каждую твою тьму?

Одна-единственная слеза сорвалась с его ресницы, но он не дал ей упасть. Он стер ее с ее щеки большим пальцем, грубо, почти отчаянно, и тут же прижал Арию к себе. В тиски. В капкан, из которого она уже не хотела выбираться. Ее лицо уткнулось в его горячую, как печка, грудь, туда, где под тонкой тканью камзола бешеным галопом неслось его сердце. Он обнимал ее до хруста в костях, словно пытался вдавить в себя, спрятать в грудной клетке, за ребрами, чтобы никто и никогда не достал.

— Тогда останься, — прошептал он куда-то в ее макушку, запутываясь губами в волосах. Голос его был сломанным, как тростинка на ветру. — Я не умею просить. Я никогда никого не просил. Я повелевал, приказывал, казнил. Но тебя… тебя я умоляю. Не как носительницу моего наследника. Не как долг. Не как трофей. Как мою Арию. Просто будь моей Арией.

— Твоей, — она закивала, все еще плача, и ее руки, наконец, обвили его талию, сцепились на спине замком. — Я всегда, с первой минуты, с первого удара сердца под твоим взглядом, была твоей. Ты просто слепой. Ты не видел. Ты закрывался.

— Видел, — он отстранил ее, но лишь для того, чтобы взять ее лицо в свои ладони. Так бережно, будто это была хрустальная сфера, хранящая его душу. Он заставил ее смотреть в глаза, и она утонула в этом алом пламени. — Я всё видел. И боялся. Боялся, что замараю тебя своей гнилью. Что моя тьма просочится под твою кожу и отравит. Боялся, что не смогу защитить тебя от целого мира, который захочет тебя у меня отнять.

— Мне не нужна защита, Даркейн, — она накрыла его ладони своими, вжимаясь в их тепло. — Мне нужен ты. Голый. Настоящий. С твоей черной бездной внутри. С каждым шрамом на теле и в душе. Я не хочу вылечить тебя. Я хочу любить тебя. Всего. Больного. Страшного. Жестокого. Это ведь ты.

— Даже если я чудовище? — его голос треснул по швам, и в этой трещине она услышала того самого маленького мальчика, который когда-то мерз в подземельях своего отца.

— Особенно если, — Ария улыбнулась сквозь потоки слез, и эта улыбка была для него ярче тысячи солнц. — Я люблю твое чудовище. Я глажу его по голове, когда ты спишь. Я целую его в лоб, когда ты отворачиваешься. Оно — часть тебя, самая раненая и самая дорогая.

Он зажмурился до боли, до белых кругов перед глазами. И она увидела чудо, от которого ее сердце разорвалось на куски и собралось заново. По его волевой, грубой щеке, по скуле, по шраму, оставленному вражеским клинком, скатилась слеза. Одна. Крупная. Хрустальная. Он не вытирал ее. Он позволил ей течь, потому что перед ней у него не осталось брони. Он стоял перед ней — голый король, с дырой в груди вместо сердца, и эта дыра отчаянно требовала заполнить ее именно ею.

— Я не могу отпустить тебя, — сказал он, наконец открывая глаза. В них полыхало столько обнаженного, незамутненного чувства, что Ария перестала дышать. — И дело не просто в эгоизме. Магическая связь… она завершилась. В ту минуту, когда ты зачала, она срослась с моей жизненной силой. Если ты уедешь, если ты покинешь пределы моей магии навсегда, я обращусь в пепел. Распадусь на атомы. Но клянусь тебе всеми темными богами, это не главная причина.

— А какая главная? — прошептала она, боясь услышать ответ.

— Ты, — просто сказал он. — Каждый раз, когда ты выходишь из комнаты, я теряю способность дышать. Буквально. У меня сжимаются бронхи. Мне кажется, мир теряет краски. Каждый раз, когда ты засыпаешь у меня на груди, я не сплю. Я считаю твои вдохи и выдохи. Я торгуюсь с вечностью, чтобы утро никогда не наступало, потому что утром ты можешь вспомнить, что я твой тюремщик. Ария, я не хочу жить в мире, где тебя нет. Это не метафора. Это инстинкт. Базовый, как голод.

— Даркейн… — его имя сорвалось с ее губ стоном.

И тогда он рухнул.

Не упал — именно рухнул. Его колени с глухим стуком ударились о каменный пол конюшни, залитый лунным светом и усыпанный соломой. Он стоял на коленях в луже конской мочи и грязи, не замечая этого. Его бархатный камзол, расшитый серебром, впитал мерзкую жижу. Но ему было плевать. Он смотрел на нее снизу вверх, и в этом взгляде было столько беззащитности, что Ария зажала рот рукой, чтобы не закричать от переполняющей ее нежности.

— Я никогда не стоял на коленях, — произнес он хрипло, срывающимся на шепот голосом. — Ни перед отцом, который сдирал с меня кожу плетьми. Ни перед богами, которым я плевал в алтари. Ни перед смертью, когда она дышала мне в затылок на полях битв. Но перед тобой… Перед тобой я стою. И мне не стыдно. Мне хорошо. Потому что ты — единственное божество, которое я признаю. Ты — мой храм.