Ария проснулась медленно, будто выплывая из глубокого темного омута на поверхность. Первое, что она ощутила — тепло. Оно окутывало ее целиком, тяжелое, надежное, живое. Его рука лежала на ее талии — широкая мужская ладонь, в которой умещалась, казалось, половина ее существа. Но сегодня в этом прикосновении не было прежней собственнической хватки, того молчаливого утверждения власти, от которого у нее сводило скулы и хотелось укусить его до крови. Сегодня его ладонь просто лежала — теплая, немного шершавая от мозолей, оставленных рукоятью меча, и почти… защищающая. Будто даже во сне — или в той пограничной дреме, в которой он пребывал — его тело помнило: она рядом, и ее нужно оберегать.

Она не открывала глаз. Боялась. До дрожи, до холодка, пробежавшего по позвоночнику, боялась спугнуть этот момент — хрупкий, как крыло бабочки, неуловимый, как утренний туман над озером. Она лежала, замерев, притворяясь спящей, и каждой клеточкой кожи впитывала ощущение его близости. Ее щека покоилась на его груди — на твердых, рельефных мышцах, которые сейчас, без привычного напряжения, казались почти мягкими. Она слышала его сердце — не просто слышала, а чувствовала, как оно бьется прямо под ее ухом, размеренно, глухо, сильно. Ровный ритм, который почему-то успокаивал. Словно метроном, отсчитывающий секунды их украденного у реальности времени.

Он не спал. Она знала это наверняка — не потому, что видела, а потому что ощущала через их связь. Эту проклятую магическую связь, которую она столько раз мысленно проклинала, сейчас она благословляла. Она чувствовала его бодрствование — не резкое, напряженное, как обычно, а какое-то… задумчивое. Умиротворенное. Его пальцы, лежавшие на изгибе ее талии, едва заметно двигались — сжимались и разжимались, поглаживая нежную кожу круговыми, почти рассеянными движениями, словно он гладил драгоценную ткань, боясь повредить ее грубой лаской. В этом жесте было столько невысказанной нежности, столько подавленной, запрятанной в самые глубокие подземельья души потребности в тепле, что у Арии защемило в груди. Так мог прикасаться к любимой мужчина, который еще не разрешил себе любить. Так гладят то, что боятся потерять.

Его дыхание шевелило волосы на ее макушке — теплое, размеренное, пахнущее чем-то терпким, древесным, с легкой горчинкой дыма. Запах его магии, поняла Ария. Запах самого Даркейна — не короля, не чудовища, не повелителя пепла, а просто мужчины, который лежал с ней в одной постели и боялся пошевелиться, чтобы не разбудить.

Ария наконец решилась и медленно, словно раздвигая завесу тяжелого бархата, открыла глаза. Ресницы дрогнули, ловя утренний свет, пробивавшийся сквозь тяжелые шторы тонкими золотыми лезвиями. И первое, что она увидела, — его взгляд.

Он смотрел на нее.

Не сверху вниз, как раньше, когда в его алых глазах плескалось вечное осознание собственной власти, когда он взирал на нее с высоты трона, с пьедестала своей темной, пугающей силы. Не так, как смотрят на подданную, на пленницу, на средство достижения цели. Он просто лежал рядом, подперев голову рукой — небрежно, по-домашнему, — и рассматривал ее лицо. Так, будто видел впервые. Так, как рассматривают карту неизведанных земель, манускрипт на давно забытом языке, загадку, которую отчаялся разгадать, но не можешь оторвать взгляда. Его алые глаза — все еще горящие темным пламенем, которое никогда не гасло полностью — сегодня были другими. В них не было вчерашней ранящей уязвимости, которую она заметила в момент его слома, когда он признался в своем проклятии. Но и привычной ледяной маски — непроницаемой, застывшей, как замерзшее озеро, — больше не было.

Что-то среднее. Что-то живое. Настоящее. Его взгляд блуждал по ее лицу — по линии бровей, по скулам, по припухшим со сна губам, — и в этом взгляде читалось странное, почти голодное изумление. Словно он не мог насытиться тем, что видел. Словно пытался запомнить каждую черточку, каждую родинку, каждую ресничку.

— Сколько времени? — спросила Ария, и ее собственный голос прозвучал неожиданно хрипло, низко, с той особенной интимной вибрацией, какая бывает только спросонья. Она прокашлялась, чувствуя, как щеки заливает предательский румянец.

— Раннее утро, — ответил он, и от звука его голоса — низкого, с легкой хрипотцой, обволакивающего, словно расплавленный шоколад — по ее телу пробежала дрожь. Его пальцы тем временем скользнули по ее щеке — медленно, почти невесомо, — убирая прядь волос, которая во сне упала на лицо. Кончики пальцев, коснувшись ее кожи, задержались на долю секунды дольше необходимого. — Еще никто не проснулся. Даже слуги.

В его словах было обещание. Или предупреждение. Или и то, и другое сразу. У них есть время. Украденное у всего мира, у его обязанностей, у ее страхов, у бесконечных интриг дворца. Время, принадлежащее только им двоим.

— Ты не спишь? — спросила она, хотя ответ уже знала. Просто чтобы услышать его голос. Просто чтобы продлить этот момент, растянуть его, как ириску, до бесконечности.

— Не могу, — сказал он просто, без обычной высокомерной бравады, без показного холода. Его пальцы, оставив ее щеку, переместились на плечо, рисуя ленивые узоры на коже — круги, спирали, линии, — и каждое прикосновение было искрой, разжигавшей тепло внизу ее живота. — Привык просыпаться с рассветом. Дисциплина, въевшаяся в кровь за столетия. И потом… — он замолчал на полуслове, и Ария почувствовала, как его магия всколыхнулась, пульсируя в такт ускорившемуся сердцу. Через их связь просочилась эмоция — сложная, многогранная, колючая. Страх, смешанный с надеждой. Желание, переплетенное с недоверием. — Я боялся, что ты исчезнешь, если я закрою глаза.

Эти слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец. Тяжело. Глухо. С далеко разлетающимися кругами на воде. Ария моргнула, переваривая услышанное. Темный король, существо, наводившее ужас на целые королевства, признавался — пусть и вскользь, пусть и прикрывшись маской кривой усмешки — в своем страхе. В страхе потерять ее. Не пленницу. Не инкубатор для наследника. Ее.

— Куда я денусь? — усмехнулась Ария, пытаясь скрыть за этой усмешкой бурю, поднявшуюся в душе. Но усмешка не получилась колкой. Вышла печальной, пропитанной горечью их общего положения. — Прикована магией, заперта во дворце, на ноге — твой знак собственности.

Он опустил взгляд, следуя за ее словами. Туда, где на изящной щиколотке, выглядывавшей из-под смятой простыни, поблескивала в утреннем свете тонкая золотая цепочка. Крошечный дракончик — символ его власти, его метка, его клеймо — ловил лучи солнца своей чешуей и переливался всеми оттенками пламени.

— Ты могла снять ее, — сказал он тихо, и в его голосе проскользнула интонация, которую Ария никогда раньше не слышала. Неуверенность. — Замок не магический. Простая механика. Я нарочно сделал так. Чтобы у тебя был выбор.

— Знала бы — сняла, — фыркнула Ария, скрестив руки на груди и вздернув подбородок. В ее голосе звенел вызов, но глаза… глаза предательски блестели. И они оба знали, что это неправда.

Она не сняла браслет. Не потому, что забыла. Не потому, что не умела обращаться с простыми замка́ми — механика, лишенная магии, поддалась бы ей за секунду. Она не сняла его, потому что… привыкла. Сроднилась с его тяжестью на ноге, с его прохладным прикосновением к коже. Потому что этот браслет, как бы ни было горько это признавать, стал частью ее. Напоминанием о том, что она больше не принадлежит только себе. Что есть некто — или нечто, — связывающее ее с этим дворцом, с этим королевством, с этим мужчиной. Она ненавидела эту мысль и в то же время цеплялась за нее, как за якорь в бушующем море.

Даркейн резко сел на кровати, одним плавным, хищным движением оторвавшись от подушек. И сразу же Ария почувствовала, как холодный утренний воздух коснулся ее обнаженного тела — скользнул по плечам, по груди, по животу. Его тепло ушло вместе с ним, оставив после себя зябкую пустоту. Она невольно поежилась, инстинктивно натягивая простыню до самого подбородка, прячась в кокон из шелка и льна.