До вечера мы все сидели взаперти в углу, под присмотром Греты, которая, как оказалось, должна была отвечать за них головами. Грета оказалась женщиной суровой, но не злой, и даже делилась с нами своими скудными припасами и давала полезные советы — как вести себя в бою, куда прятаться, если начнется стрельба, как не подставляться под удары. Мира, благодаря заботам лекарки, окрепла настолько, что могла ходить сама и даже немного двигать раненой рукой, хотя Грета строго-настрого запретила ей напрягаться и пообещала привязать к телеге, если та будет дурить. Лина немного успокоилась и даже попыталась улыбаться, но улыбка выходила настолько жалкой, что я прекрасно понимала: на эту девочку в критический момент рассчитывать не приходится — сломается, запаникует, подведёт. Значит, придётся всё брать на себя и тащить обеих подруг, как Мира тащила нас все эти годы во дворце, прикрывая и защищая от нападок воспитателей и чужих интриг. К вечеру в усадьбе началось движение: люди проверяли оружие, перевязывали раны, перешептывались и молились своим богам. Атмосфера накалилась до предела, пахло потом, страхом и предстоящей кровью. Я сидела, обхватив колени руками, и смотрела, как за окнами медленно густеют сумерки, понимая, что с каждой минутой приближается момент истины, когда решится всё — и, возможно, очень скоро мы либо погибнем, либо обретём наконец ту свободу, о которой так мечтали все эти долгие восемь лет.
Сумерки сгущались над болотами быстро, как это всегда бывает в низинах — только что серый, безнадёжный свет сочился сквозь мутные окна, и вот уже непроглядная темень обступила усадьбу со всех сторон, делая её похожей на островок тщетной человеческой активности в бескрайнем, враждебном море. Я сидела на нарах, привалившись спиной к холодной каменной стене, и наблюдала, как революционеры готовятся к выступлению. За те несколько часов, что мы провели здесь, я успела рассмотреть их получше, и картина вырисовывалась неоднозначная. Здесь были явно бывшие солдаты — выправка, оружие, короткие стрижки выдавали их с головой, несмотря на гражданскую одежду. Были ремесленники — мозолистые руки, коренастые фигуры, въевшаяся в кожу угольная пыль у некоторых. Были и совсем молодые парни, почти мальчишки, с горящими глазами и нервными движениями — эти явно пришли за романтикой и приключениями и пока не представляли, во что ввязались. Были женщины — немного, пять или шесть, но держались они так же уверенно, как мужчины, и оружие в их руках смотрелось органично.
Я поймала себя на мысли, что эти люди не были монстрами, какими они представлялись в первые минуты после похищения. Они были обычными, разными, и каждым двигало что-то свое: ненависть к короне, отчаяние от нищеты, желание справедливости, или просто жажда крови и наживы, куда без этого. Но от этого понимания легче не становилось — напротив, я осознала, что мы имеем дело не с бандой отморозков, которых можно перехитрить игрой на их же низменных инстинктах, а с движением, в котором есть идея, пусть и искажённая, пусть и ведущая к крови и насилию. Артур, заметив мой изучающий взгляд, подошёл и присел на корточки напротив, так что наши глаза оказались на одном уровне. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня — резкие скулы, глубокие тени под глазами, твёрдая линия губ.
— Смотришь, оцениваешь, — сказал он негромко, чтобы не привлекать внимания остальных. — Прикидываешь, на чью сторону встать, если что? — я не стала отпираться — какой смысл врать человеку, который читает мысли как открытую книгу?
— Просто пытаюсь понять, — ответила так же тихо, но твёрдо. — Кто вы, зачем вам все это. Неужели вы правда верите, что сможете захватить дворец горсткой людей? Что удержите власть, даже если сегодня повезёт? — Артур усмехнулся, но усмешка вышла кривой, почти болезненной.
— Не повезёт, девочка. Удача здесь ни при чём. Расчёт, подготовка, жертвы. Мы не собираемся удерживать власть. Мы собираемся показать всем, что королевская семья уязвима. Что их защита — не более чем иллюзия. Что любой, кто захочет, может до них добраться. После сегодняшней ночи в королевстве начнется такое... — он махнул рукой, не договорив, но стало понятно: хаос, смута, гражданская война. И мы, трое подменышей, станем пешками в этой большой игре, разменной монетой, которую бросят, как только она перестанет быть нужной.
— А вы? — спросила я вдруг, сама не ожидая от себя этого вопроса. — Вы-то сами верите в то, что делаете? Или просто используете чужие идеи, чтобы прикрыть свою жажду власти?
На мгновение мне показалось, что я зашла слишком далеко и сейчас получу если не ножом в горло, то увесистую оплеуху точно. Но Артур вдруг отвёл взгляд, и в этом движении промелькнуло что-то человеческое, почти уязвимое.
— Верил, — сказал он после долгой паузы. — Когда-то очень верил. В справедливость, в то, что мир можно изменить к лучшему, если приложить усилия. Моя семья погибла из-за этой веры. Отец — бывший офицер, его расстреляли за участие в заговоре. Мать не пережила потери, угасла за полгода. Сестру... — он запнулся, сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей. — Сестру забрали во дворец. В услужение, сказали. А потом она пропала. Просто исчезла, и никто не мог сказать куда. Я искал, платил людям, рыл землю носом, но так и не нашёл. Ни тела, ни слухов, ничего. — меня пробрал жуткий холод, хотя в помещении было тепло от множества тел и горящего очага. Я слишком хорошо знала, как во дворце исчезают неугодные слуги, особенно молодые и красивые девушки. Исчезают бесследно, будто их никогда и не существовало. — Теперь я не верю. Я просто хочу, чтобы они заплатили. Все до одного. И если для этого нужно спалить дотла весь их драгоценный дворец вместе с обитателями — я это сделаю. — Он поднялся, резко, будто очнувшись от наваждения, и уже обычным командирским тоном добавил: — Готовьтесь. Выходим через час. Советую поесть и проверить обувь — идти придётся много и быстро.
Артур ушёл, растворившись в толпе своих людей, а я ещё долго сидела неподвижно, переваривая услышанное. История о погибшей семье, о пропавшей сестре, о ненависти, которая сжигает изнутри и не оставляет места ни для чего другого — она была до боли знакомой, почти родной. Сколько таких историй знала я сама за годы жизни во дворце? Сколько видела слуг, сломленных горем, потерявших близких из-за прихоти королевских отпрысков или из-за простой неосторожности, стоившей жизни? Корона умела быть жестокой, это я знала не понаслышке. И всё же... всё же я не могла принять методы Артура. Не могла оправдать убийства невинных, даже если эти невинные носят шелка и живут в золотых клетках. Мира, слышавшая разговор, придвинулась ближе и крепко взяла меня за руку.
— Ты как? — спросила она тихо, одними губами.
— Держусь, — ответила я, выныривая из омута мыслей. — Слушай, у меня есть план. Рискованный, почти безумный, но другого нет. Ты как, потянешь? — Мира посмотрела на свою перевязанную руку, на бледное, осунувшееся лицо Лины, которая дремала рядом, привалившись к стене, и твердо кивнула.
— Потяну. Говори, что делать, — я склонилась к самому уху подруги и зашептала, быстро и горячо, перечисляя детали плана, который сложился в моей голове за эти часы ожидания. Мира слушала, хмурилась, кивала, иногда задавала короткие вопросы, и постепенно в ее глазах загорался тот самый огонек, который Элла так любила в подруге — огонёк решимости и готовности бороться до конца.
План был прост и сложен одновременно. Прост — потому что основан был на том, что они умели лучше всего: на притворстве и знании дворца. Сложен — потому что малейшая ошибка, малейший просчет, и все они погибнут, причем смерть будет мучительной и, скорее всего, небыстрой. Суть заключалась в том, чтобы, попав во дворец, не вести революционеров к покоям королевской семьи, как те требовали, а свернуть в левое крыло, где располагались казармы дворцовой стражи. Там был потайной ход, о котором я узнала случайно — однажды, ещё в первый год службы, я забрела туда, спасаясь от подвыпившего гостя, и обнаружила дверь, замаскированную под панель, ведущую прямо в караулку. Ход был узкий, рассчитанный на одного человека, но если поднять шум, стража успеет подготовиться, и революционеры, зажатые в коридоре, станут легкой мишенью. Я собиралась первой нырнуть в этот ход, поднять тревогу, а Мира и Лина должны были замешкаться, заблокировать проход, выиграть время. Риск был колоссальный — их могли убить свои же, разгадав обман, могли убить и стражники, приняв за бунтовщиц, но выбирать не приходилось. Лучше погибнуть, пытаясь спасти других, чем быть орудием в руках убийц и до конца дней носить на руках кровь невинных. Мира, выслушав план до конца, крепко сжала мою руку.
