— Врешь… — вскинула я нос, — ты меня узнал там в ресторане…
Он усмехнулся…
— Так зачем ты за мной ехал? — мнимое преимущество… Мнимое ощущение, что мяч теперь на моей стороне…
— Затем, что ты интересная, — просто ответил он. — Киска…
Я вспыхнула.
— Какая я тебе киска?!
— Красивая, — он улыбнулся, и от этой улыбки у меня внутри все перевернулось. — Дикая. И глаза зеленые, как у кошки. Выросла… Будешь моей киской, Алина.
Алина… Он мое имя знал…
Я открыла было рот, чтобы что-то опять сказать колкое, но он резко дернул на себя и в губы впился… Первым в моей жизни поцелуем настоящим…
Рука зарылась в волосы. Собственнически и властно. Чуть сжала.
— Чтобы больше никогда не смела свое тело показывать другим мужикам! Все мое! И волосы эти мои! И глазища! Вся моя, киска!
Киска. Это бесило. Бесило до скрежета зубовного. Это унизительное, дурацкое прозвище. Но когда он произносил его своим низким голосом, с этой своей усмешкой, внизу живота разливался жар.
Он звал меня так всегда. Киска. Даже в самые интимные моменты, когда я задыхалась под ним, когда мир схлопывался до размера его зрачков, он шептал: «Моя киска». И я ненавидела и любила это одновременно.
Он стал моим первым. Глобально…
Не только в том, что стал моим первым партнером.
Первым мужчиной. Я папу смутно помнила… Рустам словно бы и этот вакуум занял. Мужчины в моей жизни глобально. Того, на кого опереться и положиться…
Мы провели вместе год.
Год дикой, невозможной, сжигающей дотла любви.
Он только в первый раз был нежным… И мне только в первый раз было больно… А потом… Потом нам сорвало башку…
Он брал меня везде, где хотел. В своей машине, на заднем сиденье, под звездами. В своей квартире, на кухне, на полу, на столе. В лесу, прислонив к сосне, когда мы сбежали от компании на шашлыки. В гостинице, снимая номер на час, потому что не могли дождаться, пока доедем до его дома…
Я помню его руки. Мозолистые, сильные, нежные. Помню, как он проводил пальцами по моей шее, спускаясь ниже, заставляя меня выгибаться. Помню его губы — горячие, жадные, требовательные. Помню, как он кусал мои соски, не больно, а так, что искры из глаз. Помню его хриплый шепот: «Моя. Моя киска. Никому не отдам».
Он был одержим моим телом. Мог смотреть часами, как я раздеваюсь. Мог ласкать меня до утра, доводя до исступления, до слез, до крика.
Я была одержима им.
Я пропадала ночами. Мама сходила с ума.
— Где ты была?! — кричала она под утро, когда я на цыпочках кралась в свою комнату. — С кем ты? Опять с этим? С этим бандитом?
— Он не бандит, мама.
— А кто он? Кто?! Я знаю, кто такие Юсуповские! Весь город знает! Они торгуют смертью, они убивают, они...
— Ты не знаешь его!
— А ты знаешь?! — мама хваталась за сердце. Я видела, как ей плохо, но не могла остановиться. — Ты пропадаешь ночами, выглядишь как... как... Господи, дочка, до добра не доведет это все!
Я не слушала.
Я была глуха и слепа.
Только он. Только его руки, его голос, его тело.
Он наряжал меня по последней моде. Из Москвы шмотки заказывал мне. Для улицы покупал приличное, а для себя… Господи, уже тогда я знала, что такие бывают аксессуары для женского тела, что самой волнительно становилось… Что там мужчине…
Я с ума сходила от того, как действую на этого опасного взрослого мужчину, который весь город держал в страхе… А я держу в руках его член и он стонет мое имя в губы… А я сжимаю его собой, когда он внутри, а он говорит, что любит…
Вот она, истинная власть.
Она туманила меня, заставляла позабыть все на свете…
И конечно, я оставалась глухой ко всем причитаниям соседок на лавочке…
— Позор на семью… — плевались они мне вслед, — что бы Виталий сказал, если бы жив был… Может потому и того… Говорят, человек уходит, когда больше выдержать не сможет… С бандюганом связалась… А у самой отец погиб от рук такого же отморозка…
Отец умер, когда я училась в седьмом классе. Погиб при исполнении. Он был милиционером, ловил бандитов, и его поймали пули. Мама растила меня одна, тянула из последних сил, работала на двух работах, чтобы я ни в чем не нуждалась. Я была ее смыслом. Ее светом.
А я выходила ночью в окно, чтобы бежать к нему.
Глава 7
В тот день Рустам надел мне на палец кольцо.
Простое, золотое, с маленьким камушком. Не помню, каким. Я смотрела только на его глаза.
— Выходи за меня, киска, — сказал он. — Без дураков. Выходи… Хули тянуть? Ты моя, а я твой…
Я кивнула. Сквозь слезы.
Я любила его… Он был моим всем…
Домой летела на крыльях. Кольцо светилось на пальце, обещая вечность.
Мама встретила меня в коридоре.
— Что это у тебя? — спросила тихо, глядя на мою руку.
— Мама, он сделал мне предложение! — выпалила я, сияя. — Мы поженимся, мама! Я так счастлива...
Она схватилась за сердце.
Я помню этот момент в мельчайших деталях. Как ее лицо побелело. Как глаза закатились. Как она осела вдоль стены, хватая ртом воздух.
— Скорая! — орала я соседям. — Вызовите скорую!
Синий мигающий свет. Носилки. Белые стены больницы. Запах лекарств. Часы ожидания, когда минуты тянутся как резиновые…
Врач вышел под утро.
— Откачали. Еле-еле. Сердце слабое, дочка. Береги мать. Нервы ей не трепи…
Я зашла в палату. Мама лежала, бледная, как простыня, с капельницей в вене. Но глаза открыла. Посмотрела на меня. На кольцо на моем пальце.
— Сними, — прошептала. — Сними сейчас же…
— Мама...
— Сними! — крик сорвал голос, зашелся кашлем.
Я сняла. Положила на тумбочку. Глаза застилали слезы…
Она смотрела на меня долго. Потом заговорила. Тихо, страшно, чеканя каждое слово:
— Против таких же боролся мой Виталий, как этот укурок. Против бандитов. А ты его шлюхой станешь?
— Мама!
— Молчи и слушай! — она приподнялась на локте, глаза горели лихорадочным огнем. — Я не для того на тебя положила все свои лучшие годы! Не для того на двух работах кочевряжилась! Даже если и правда замуж позвал, сколько он проживет? Сколько ты проживешь с ним? Ты историю Кирки с Пивоварной не знаешь? Тоже якшалась с бандюганом! Так ее украли прямо из квартиры и изнасиловали! Изуродовали, серной кислотой облили! И что? Он разве у ее кровати сидел плакал? Заплатил за лечение и нашел другую! А потом и самого прикопали в лесополосе! Дура ты, Алинка! Красивая же! Все при тебе!
— Я его люблю… Мама, он меня защитит… И он не… убийца…
— Он кавказец, Алина! Ты об этом подумай! Они хоть и с нами живут, а все у них иначе! У него в горах своя жизнь! Свои законы. Свои женщины, может быть. Не удивлюсь, если ни о какой свадьбе и речи нет. Голову тебе дурит, пользуется, пока молодая и красивая. А надоешь — выбросит. И свою приведет…
— Не приведет!
— А пристрелят его завтра — и что ты? Вдова в девятнадцать лет? С клеймом «подстилка бандитская» на всю жизнь?
Каждое слово — как нож. Как пощечина. Как удар под дых.
— Выбирай, — сказала мама и откинулась на подушку. — Или я. Или он.
Я смотрела на нее. На эту женщину, которая отдала мне всю жизнь. Которая ночей не спала, работала, тянула. Которая сейчас лежала белая, как мел, из-за меня.
Я вспомнила отца. Его форму, висящую в шкафу. Его фотографию на стене. Его могилу, куда мы ходили каждое воскресенье.
Выскочила из палаты, глотая слезы.
Сердце билось дико.
Выскочила- и буквально влетела в мужчину.
Глаза поднимаю. Дядь Слава, папин напарник. Все еще на службе.
Смотрит, челюсть поджав.
— Мать как?
— Лежит…
— Не доконала еще ее? Алинка, дура!
Он знает…
Попятилась назад… Весь мир против меня…
— Вы что тут забыли?!
— Я Виталия уважал! — наступает он, — и мне соседки рассказали, из-за чего весь сыр-бор. Я как услышал- сразу подался к вам. А у нас Алинка, оказывается, выросла… Созрела… Для отморозка- убийцы…
