А потом, той ночью на юбилее, когда я взял ее, когда она стонала подо мной, когда смотрела в глаза и не отводила взгляд — она сказала: «Никого не было пять лет».

Ее слова били в мозгах молотком. Как приговор… Как клеймо…

Я трахал ее и верил…

Я точно знал…

Алина соврала только раз, у автовокзала…

Сколько же во мне всего разного кипело в тот момент…

И все равно, мужское внутренне эго хотело убедиться до конца…

Решил проверить.

Проверил.

И правда. Флирт, интрижки, взгляды, знакомства — да. Были попытки, были ухажеры, были мужчины, которые пытались. Но к телу — никого. Алина никого в себя не пустила…

Она была такой тугой, такой чувствительной, такой отзывчивой только на мои прикосновения.

Сука.

Она ждала меня.

Все это время.

И я…

Я хочу ее. Не просто трахать. Быть рядом. Каждую минуту. Каждую секунду. Видеть, как она просыпается. Как ест, облизывая пальцы. Как злится, сверкая глазами. Как смеется, запрокидывая голову.

Когда Демон предложил эту авантюру с фиктивным браком, я согласился не только из-за политики.

Я подумал: а почему бы и нет? Мне нужна статусная жена — вот Тамара. Им нужна защита — вот я. Все при деле. А Алина…

Она появилась в моей жизни снова. Случайно? Закономерно? Не важно. Важно, что она здесь…

Сначала мне даже импонировала мысль, что она будет думать о моей жене и злиться. Что я буду снова и снова этим фактом сковыривать старую рану, но… первая же ночь разнесла мою глупую месть в щепки. Когда мы летели на Мальдивы и я знал, что нас там уже будет ждать Демон, сомнений в том, что киска тоже полетит, не было… Я не хотел больше войны. Я хотел искренности и понимания…

Я поселю ее в бунгало рядом. Буду приходить каждую ночь. Каждое утро. Буду брать ее, когда захочу. Буду смотреть, как она спит. Буду слушать ее дыхание.

Семь дней.

Семь дней только для нас двоих.

Я посмотрю, как она реагирует на меня. Как привыкает. Как перестает огрызаться и начинает просто быть рядом. Как снова становится моей.

Навсегда.

Она пошевелилась во сне, прильнула ко мне, уткнулась носом в плечо. Я обнял ее, притянул ближе. Вдохнул запах ее волос — море, кокосы и что-то такое родное, что сердце сжимается.

— Я тебя никому не отдам, — шепнул в темноту. — Никогда больше, Алина.

Она не слышит. Но я знаю: внутри нее тоже щелкнуло.

Она моя.

Была. Есть. Будет.

Мой приговор…

Мы еще поговорим о том, как она посмела уйти. Как посмела не прийти раньше.

Но это потом.

А сейчас — семь дней рая.

И я возьму каждый.

До последней капли.

До последнего вздоха.

До последнего стона.

Алина

Семь дней рая.

Я храню их в памяти, как драгоценные камни. Каждый час, каждую минуту, каждое мгновение.

Мы летали на рассвете над океаном на гидросамолете — розовое небо, бескрайняя синева, и его рука на моей талии. Мы ныряли с масками среди коралловых рифов — разноцветные рыбы, черепахи, и он рядом, всегда рядом, подстраховывает, касается под водой. Мы ели на ужин при свечах на безлюдном острове, куда нас доставил катер — только океан, звезды, и его глаза напротив.

Мы ездили на остров, где живут обычные местные жители. Ходили по узким улочкам, дышали ароматами специй, смотрели, как сушат рыбу, как плетут циновки из листьев пальм. Он купил мне браслет из местных ракушек — смешной, дешевый, но я ношу его не снимая.

И каждую ночь — его руки, его губы, его тело. Мы занимались любовью везде: в бунгало под балдахином, в океане под луной, на пустом пляже, на рассвете, на закате. Он брал меня жадно, нежно, страстно, медленно. Шептал на ухо: «Моя Алина». Смотрел в глаза так, что я тонула.

Я узнала его за эти семь дней заново. Настоящего. Не того монстра, которым пугала мать, а человека, который построил себя сам. Перебирали в памяти совместные воспоминания, он дополнял их новыми… Рассказывал, как начинал с маленького ларька на рынке. Как его хотели задавить, поджечь, убить. Как он выживал, дрался, поднимался. Как понял, что бандитизм — это тупик, и ушел в легальный бизнес. Как строил сеть магазинов, потом ресторанов, потом недвижимость…

— Я не бандит, Алина, — сказал он однажды ночью, глядя на звезды. — Никогда им не был по сути. Приходилось быть жестким, да. Но бандиты кончают в тюрьме или в могиле. А я хотел жить. И хотел, чтобы ты была рядом. Живой и в безопасности… Всегда так было… Что бы там мать тебе ни говорила…

Материнские прогнозы не оправдались. Он не стал убийцей и моральным уродом. Он стал тем, кого уважают. Кого боятся враги. Кто может защитить.

И я… я была счастлива здесь и сейчас. В моменте….

Старалась не думать о том, что ждет в России. О его жене, пусть и фиктивной. О его депутатстве. О других женщинах, которые, как говорила Ирина, были в его жизни…

Я просто брала эти семь дней. До последней капли.

Самолет набирает высоту.

Мальдивы остаются где-то далеко внизу — крошка в бескрайнем бирюзовом океане. Я смотрю в иллюминатор и чувствую, как внутри разливается странное предчувствие. Тревога. Холодок под ложечкой.

Он сидит рядом. Берет мою руку, переплетает пальцы…

— Грустишь?

— Нет, — вру я. — Просто… возвращаться всегда тяжело.

— Мы вернемся сюда, — говорит он просто. — Столько раз, сколько захочешь.

Я поворачиваюсь к нему. Смотрю в его глаза — темные, бездонные, любимые.

— Рустам, — решаюсь я. — А как же другие женщины? Ты говорил, у тебя были… есть?

Он чуть заметно хмурится.

— Были. Пока тебя не было. Но сейчас… — он притягивает меня ближе, целует в висок. — Сейчас я с тобой. И все мысли только о тебе, Алина.

Мне мало. Хочется гарантий, клятв, обещаний. Но я понимаю, что он не тот, кто раздает обещания налево и направо. Он просто делает.

— Я хочу съездить к маме, — говорю тихо. — После всего… мне нужно с ней поговорить. Объяснить. Просто… передышка.

Он молчит секунду. Потом усмехается.

— К маме? Хорошо. Я кстати положил асфальт к ее дому. Чтобы она не жаловалась, что дороги разбитые...

Я смотрю на него, раскрыв рот.

— Ты… что?

— Асфальт. К дому твоей матери. — Он пожимает плечами, как будто это мелочь. — Там у вас дорогая разбитая всмятку. По госпрограмме ремонт только через два года… Вот, решил проблему.

— Когда? — я не верю. — Мы же были на Мальдивах.

— Бригада работает, — усмехается он. — Я отдал распоряжение еще до отъезда.

Я молчу. В голове не укладывается.

— Рустам…

— Не благодари, — перебивает он. — Это мелочь.

Мелочь. Для него мелочь. Для меня — знак.

Я прижимаюсь к нему, прячу лицо у него на груди. И думаю: может, все будет хорошо?

Дорога и правда новая — ровная, черная, как смоль. Мама встречат прямо у подъезда, всплескивает руками.

— Алина! Доченька! — обнимает, целует, гладит по голове. — А я уж думала, когда ты приедешь! Худая какая! Кормили тебя там? Кормили? А я пирогов напекла, с капустой, как ты любишь…

Я захожу в дом. Все по-старому: та же мебель, те же занавески, тот же запах. И мама — родная, суетливая, встревоженная.

— Мам, — говорю я, когда мы садимся на кухне. — Ты… ну как тут?

— Хорошо, — она ставит чайник. — Даже очень. Ты представляешь, дорогу заасфальтировали! Прямо к дому! Говорят, по распоряжению какого-то депутата. А может, и не депутата, а просто добрых людей. Но так приятно!

Я улыбаюсь. Не говорю, кто это сделал. Потом скажу, позже.

— А Пашка где?

— Да на работе он, — машет рукой. — Устроился нормально, в охрану.

Я киваю. Это я знаю.

Паша приходит вечером. Обычный, улыбчивый, только в глазах — взрослая серьезность.

— Сестренка! — обнимает. — Рад, что ты приехала. А я тут… ну, норм все.

Мы сидим втроем, пьем чай с пирогами. Я почти забываю о тревоге. Думаю о нем все время. Он в Москву улетел в эти дни. Съезд какой-то партийный. Не хочу думать, что у него там в Москве, но мне кажется, он в том числе и точки поехал поставить во всех своих историях с другими…