Рассуждения Шкловского были подробно разобраны и расширены Станиславом Лемом в «Сумме технологии», опять же под названием «отсутствие [астроинженерных] чудес» или «молчание Вселенной»; весьма прискорбно, что этот монументальный труд Лема был опубликован на английском языке только в 2013 году¹⁰. Вслед за первой волной дебатов, вызванных исследованием Харта 1975 года, Дэвид Брин в своем ключевом обзоре 1983 года помог распространить не только мем о «Великом молчании», но и гораздо более важное понимание того, что «Великое молчание» — это не что иное, как обобщенная форма вопроса Ферми.

То, что о существовании вопроса Ферми в научном сообществе знали — пусть и неофициально, «в кулуарах», — подтверждается тем фактом, что сэр Фред Хойл, одна из самых заметных фигур в науке того времени, сослался на парадокс Ферми довольно рано, хотя и не называл его этим именем. Хойл, имевший множество близких контактов в Лос-Аламосе (и даже сам некогда обедавший с Ферми!¹¹), очевидно, слышал слухи об обеде 1950 года и упомянул об этом во время лекций памяти Джесси и Джона Данц в Вашингтонском университете в Сиэтле в 1964 году¹², хотя и ошибочно приписал вопрос «Где все?» Теллеру! Тем не менее, далее он извлек из этой проблемы несколько важных уроков — проблемы, которую он явно считал вполне реальной проблемой. Мы обсудим их в главе 4 и других частях книги.

Поскольку принципиально важно полностью прояснить, что именно мы имеем в виду, когда говорим о парадоксе Ферми, я постараюсь изложить его различные версии с самого начала. Как мы подробно увидим далее, некоторая путаница, царящая в литературе, проистекает именно из смешения разных версий этой проблемы. Это не означает, что вся проблема — или большая ее часть — носит семантический характер, является псевдопроблемой или может быть решена или обойдена на философском уровне, как утверждают некоторые скептики¹³. На пути к золотой жиле исследований, которые вдохновил и продолжит еще больше вдохновлять в будущем вопрос Ферми, нам необходимо осторожно лавировать между Сциллой упрощенного презрения к «ложной проблеме» и Харибдой бессильного отчаяния перед лицом реальной сложности этой загадки и ее многочисленных запутанных аспектов. Впрочем, безопасного путешествия никто не обещал.

Поскольку первоначальные замечания Ферми, высказанные за обедом, иногда воспринимаются как авторитетная трактовка парадокса¹⁴, стоит сформулировать их здесь в четком виде.

Серьезному исследователю SETI необходимо помнить о двух оговорках относительно этой версии парадокса Ферми:

1.  Сама практика полагаться на «авторитетную трактовку» любого

сложного научного утверждения весьма подозрительна. Тот факт, что какое-то

понятие называется именем «X», вовсе не означает, что это имя

имеет более чем косвенное отношение к самому понятию. В книге «Астробиологический

ландшафт» я использовал термин «болезнь Лу Герига», чтобы

продемонстрировать этот факт¹⁵, но еще более подходящим примером является

использование термина «коперниканский» для описания нашей нынешней модели

Солнечной системы — ведь мы, конечно, не изучаем сегодня Солнечную

систему по трудам Коперника. На самом деле, это было бы не только

ограниченно и наивно, но и явно неверно,

поскольку, в конце концов, современный постньютоновский взгляд на устройство

Вселенной и Солнечной системы отличается от первоначальной

коперниканской версии примерно так же, как и от птолемеевской геоцентрической

Вселенной. В реальном мире планетологии не придается особого значения круговым

орбитам, в отличие от трудов Коперника, и Солнце, конечно,

не является мистическим источником всего света и блага, как оно описывалось

в трактате «De Revolutionibus».

Но даже эти фактические или логические ошибки бледнеют по сравнению с тем фактом,

что появление коперниканской модели Солнечной системы

стало настолько важным историческим феноменом в последующие годы,

десятилетия и даже века после смерти Николая Коперника,

что ограничение значения термина «коперниканский» лишь тем, что было

описано в «De Revolutionibus», было бы грубейшей ошибкой. Точно так же,

сегодня можно быть прекрасным релятивистом, не прочитав ни единого слова из оригинальных трудов Эйнштейна по этой теме, или выдающимся эволюционистом, даже не заглядывая в «Происхождение видов». То же самое относится и к парадоксу Ферми, поскольку, как поспешили заметить некоторые критики, сам Ферми фактически не проводил никаких исследований по этому вопросу, и степень, в которой его непринужденные замечания за обедом должны восприниматься как канонический взгляд на всю проблему, гораздо меньше, чем степень, в которой вышеупомянутая книга Коперника (который большую часть своей жизни усердно исследовал движение планет) могла бы служить учебником по коперниканской модели или планетологии. Величайшая сила науки заключается в ее способности к обобщению; если аргумент можно легко сделать более общим — а следовательно, и более сильным, — то было бы научно и интеллектуально честно обратиться именно к наиболее общей его версии, независимо от ее исторического происхождения и развития.

2. Замечания Ферми следует твердо поместить в контекст физических, астрономических, биологических и даже социологических знаний того времени. Они были непосредственно мотивированы повальным увлечением «летающими тарелками», которое тогда только начиналось и которое привнесло — по крайней мере, в умы широкой публики — возможность эмпирического подтверждения давних плюралистических спекуляций о внеземной жизни и разуме.¹⁶ Это были в лучшем случае протонаучные рассуждения, далекие от научной практики современной астробиологии; и мы хотим по возможности поместить проблему именно в этот последний контекст, если мы вообще серьезно настроены в своей попытке разрешить ее. Мы также должны принять во внимание весьма ограниченные астрономические знания эпохи Ферми. Концепция хаббловского расширения была еще относительно новой и неопределенной, что продемонстрировал в 1952 году Бааде, пересмотрев шкалу внегалактических расстояний.¹⁷ Возраст Вселенной и галактики Млечный Путь был известен весьма приблизительно, с погрешностью в несколько раз. Разумеется, не было известно ни одной внесолнечной планетной системы, и даже первые ложные открытия, такие как наблюдения Ван де Кампа, были делом еще нескольких лет будущего.¹⁸

Холодная война уже началась, а Вторая мировая война еще была очень свежа в памяти каждого, со всем ее упором на грубую физическую силу. Идея «сфер влияния» и их расширения, присущая мышлению эпохи холодной войны и, безусловно, присутствовавшая в интеллектуальной атмосфере Лос-Аламоса, также могла иметь значение (в конце концов, одним из участников того обеда был Эдвард Теллер, прототип доктора Стрейнджлава из знаменитого фильма Стэнли Кубрика 1964 года). Сам феномен НЛО также время от времени истолковывался сквозь призму атмосферы холодной войны.¹⁹

Даже нацистская идея о Lebensraum («жизненном пространстве») могла оказать некоторое косвенное влияние на ход мыслей за тем обедом в 1950 году. В своей простейшей формулировке — а нацистская идеология бывает запутанной и часто противоречивой — она утверждает, что «расы» обладают врожденным стремлением к расширению своего «жизненного пространства», даже если для этого нет особых экономических, военных или культурных стимулов.²⁰ Напротив, это всегда их «предначертание», и «высшим» расам, очевидно, суждено иметь гораздо большее Lebensraum, чем их «низшим» собратьям. Хотя эти социобиологические идеи основывались на наивном и давно дискредитированном социал-дарвинизме викторианской эпохи, степень их зловещего присутствия в двадцатом веке, и особенно в эпоху холодной войны, не следует слишком легко преуменьшать. Ожесточенность тяжело давшейся борьбы с нацистским тоталитаризмом в 1950 году все еще была жива в памяти людей, и, поскольку в самом сердце Европы создавалась новая советская тоталитарная империя, даже вполне либеральному уму было нетрудно найти долю правды в столь грубых империалистических идеях. Свою роль могло сыграть и то, что сам Ферми, а также его сотрапезник Теллер, долгое время соприкасались с тоталитаризмом и характерным для него воспеванием силы, территориальной экспансии и полумистической «жизненной силы».²¹