Современные космологи Пол Дэвис и Фрэнк Типлер также независимо друг от друга отметили эту странную особенность космологических моделей с бесконечным прошлым.84 Проще говоря, такие космологии плохо согласуются с астробиологическими соображениями и соображениями SETI. Если мы хотим их примирить, нам нужно совершить своего рода радикальный, фундаментальный переворот, как это сделал Хойл (и сделал с азартом). Сегодня, как обсуждалось в главе 2, мы знаем, что живем во Вселенной, не имеющей бесконечного прошлого; совсем наоборот, история по крайней мере нашей части физического мира началась внезапно с Большого взрыва около 13,8 миллиарда лет назад. Но соображения Хойла все еще могут быть актуальными, если мы, умудренные краткостью и взрывным темпом человеческой истории, сочтем этот возраст фактически бесконечным — настолько превосходящим временные масштабы эволюции цивилизаций (как только биологические предпосылки были выполнены), что мы все еще можем быть уверены: все, что возможно согласно законам физики, произошло бы по крайней мере однажды. Это важнейший указатель на пути, выбранном Лемом.
Другим очевидным источником является «Создатель звёзд».85 В последней четверти знаменитого романа 1937 года нам предлагается «внутренний» взгляд на сотворение вселенных. По мере того как повествователь получает доступ к все более масштабным пространственным и временным измерениям в странном мире Стэплдона, различие между дикой природой и «искусством вечности» (У. Б. Йейтс) растворяется. «Космос, который он теперь сотворил, был тем самым космосом, что вмещает читателей и автора этой книги» (с. 238). Творение здесь натуралистично, но именно человеческий язык пасует перед этим пределом физических возможностей: «Говорить подобным образом о вселенском творческом духе — значит впадать в почти по-детски наивный антропоморфизм» (с. 239). Некоторые описания кажутся на удивление свежими, учитывая почтенный возраст произведения:
Эту тончайшую среду «Создатель звёзд» теперь грубо обтесал, придав ей общую форму космоса. Так он создал все еще неопределенное пространство-время, пока еще совершенно негеометризованное; аморфную телесность без четких свойств или направления, без какой-либо сложности физических законов.
Стэплдону, возможно, не вполне удалось передать столь грандиозное видение, но это великолепная неудача, которая все еще ждет своего истинного преемника; возможно, он или она будет принадлежать к области физики, а не только — или в дополнение к — поэзии.86
В эссе о другом заставляющем задуматься романе Стэплдона, «Последние и первые люди», Лем очерчивает центральный парадокс долгосрочного прогнозирования именно в контексте StrongFP (сильного парадокса Ферми):87
Прогнозы на период более 80 или 100 лет неизбежно терпят крах. За этим пределом лежит непроницаемая тьма будущего, а над ней — единственный отчетливый знак, не поддающийся расшифровке, но тем сильнее на нас воздействующий: Молчание Вселенной. Вселенная не покорилась сиянию цивилизаций; она не искрится блестящими астроинженерными творениями — хотя именно так и должно было быть, если бы закон разумных существ являлся аспектом экспоненциальной ортоэволюции инструментальных средств в космических масштабах. Это абсолютно достоверно, и об этом стоит помнить. Стоит также задуматься о значении того факта, что инновации, которые Стэплдон распределил на безмерные времена, уже реальны, и что десятилетия уже завершили стэплдоновский «План на миллиард лет». Это означает, что всё, что сорок лет назад можно было вообразить лишь при крайнем напряжении фантазии, со временем будет реализовано. То, чего мы не реализовали, мы считали невозможным; но на самом деле мы больше ничего не считаем абсолютно и окончательно чистой фантастикой.
Насколько далеко может зайти эта не-фантастика и каковы последствия для SETI? Ответ Лема на этот вопрос дан — посредством вымышленного «взгляда со стороны» — в умопомрачительном рассказе-эссе «Новая космогония», написанном в 1971 году.88 В отличие от робкого наблюдателя в романе Стэплдона, рассказчиком у Лема выступает наш современник, лауреат Нобелевской премии профессор Альфред Теста,89 несколько циничный физик и философ, описывающий свое «тривиальное» решение StrongFP (сильного парадокса Ферми). Почему мы не замечаем артефактов и инженерных сооружений суперцивилизаций, возникших на миллиарды лет раньше нашей? Нет, нет и еще раз нет, утверждает он, мы их видим! — сами законы физики являются результатом их инженерной деятельности, Великой Игры, ведущейся в величайших из возможных пространственно-временных масштабах. Багаж знаний Игроков столь обширен, а их возможности столь колоссальны, что только «по плодам их узнаете их» — а плодами этими как раз и являются (эффективные) законы природы:90
Если считать «искусственным» то, что создано деятельным Разумом, то вся окружающая нас Вселенная уже искусственна... Инструментальные технологии необходимы лишь цивилизации, находящейся в эмбриональном состоянии, подобно земной. Цивилизация возрастом в миллиард лет не использует их. Ее инструменты — это то, что мы называем Законами Природы. Сама физика — это «машина» подобных цивилизаций!
Далее он объясняет иерархические уровни различных «физик» и стратегии реконструкции — с использованием теоретико-игровых подходов — эволюционного пути наших собственных эффективных законов. Но главная мысль ясна:91
Теоретически, если бы энергия, которую земная наука вкладывает в исследования элементарных частиц, была умножена в 1019 раз, то такое исследование как открытие существующего положения вещей превратилось бы в изменение этого положения! Вместо изучения законов Природы мы бы незаметно их меняли.
Лишь на первый взгляд парадоксально, но Лем был оптимистом как в гносеологическом, так и в этическом плане, если говорить об этой конкретной истории. Рассказывая анекдот в конце своей речи, профессор Теста говорит:92
Мне хотелось бы привести здесь слова профессора Эрнста Аренса, моего учителя. Много лет назад, когда я, будучи еще юношей, пришел к нему со своими первыми набросками, содержащими концепцию Игры, чтобы узнать его мнение, Аренс сказал: «Теория? Какая еще теория? Может, это и не теория вовсе. Человечество ведь идет к звездам, верно? Тогда, даже если во всем этом ничего и нет, в этой штуке, может быть, перед нами проект, может быть, когда-нибудь все это сбудется, именно так!»
Таким образом, заключает Лем свое великолепное эссе, мы могли бы не только надеяться понять «истинный» палимпсест реальности, созданный Игроками, но и надеяться однажды сами стать Игроком. Отказ от научного реализма не обязательно означает поражение науки — это могло бы (пусть и в заведомо искусственном контексте) стать высшим доказательством ее силы. Мысль о том, что «Новая космогония» предвосхитила — на многие десятилетия! — такие актуальные научные идеи и концепции, как распределенные вычисления, космологические пределы вычислений, интернет вещей и голографический принцип, не говоря уже о спекуляциях о множественных вакуумах теории суперструн или вечной инфляции, поистине ошеломляет.93
Работает ли это, однако, как разрешение парадокса Ферми? Это может быть избыточным объяснением, поскольку в принципе способно объяснить не только эмпирическое Великое молчание (и любую другую форму проблемы Ферми), но и любую другую конкретную астробиологическую ситуацию. В какой-то момент эта апостериорная объяснительная сила должна превратиться в недостаток. Кроме того, у «Новой космогонии» могут возникнуть проблемы с отсутствием обнаруживаемых нами равных — то есть цивилизаций, которые не являются непостижимыми Игроками, а лишь несколько старше нас. Эта проблема незначительна по сравнению с основным массивом StrongFP (сильного парадокса Ферми), и ее также можно объяснить в рамках «Новой космогонии», но это требует дополнительной проработки. Наконец, несмотря на вымышленные достижения Тесты, продвижение в количественном прояснении этой гипотезы кажется чрезвычайно сложной задачей. По крайней мере, на данный момент.
