Очевидно, что эта формулировка допускает множество вариантов в зависимости от рассматриваемой предпосылки: это может быть Земля как обитаемая планета, абиогенез, появление сложной жизни, ноогенез или любой подобный отдельный пункт либо их совокупность. Разумеется, эта гипотеза (сохраним это название, помня, однако, что она не обязательно является научной гипотезой) не предлагает четкого объяснения того, почему та же самая сверхъестественная сила или какая-то другая не создала бы иных софонтов и их общества. В традиционном теистическом дискурсе прошлых веков это постулировалось как проявление особого предпочтения — обычно трактуемого как любви — упомянутой силы именно к людям, а не к каким-то иным софонтам. В контексте западных монотеистических традиций, восходящих к иудаизму, это выражалось даже морфологически: Творец создал людей «по своему образу и подобию». Даже если антропоцентризм выражен не столь явно, а скорее подразумевается, как в некоторых других религиозных традициях, это показывает, что, помимо натурализма и научного реализма, подобный тип «объяснения» нарушает также и принцип коперниканства.

К некоторому облегчению, таким образом, этот взгляд на проблему жизни и разума за пределами Земли сегодня оставлен большинством основных богословских течений.³¹ Старомодные опасения по поводу «уникальности спасения», по-видимому, отступают перед более экуменическими и либеральными взглядами. Но если нам не требуется понимать предполагаемое сверхъестественное Творение в антропоцентрических терминах, мы не сможем использовать его и для разрешения парадокса Ферми! Этот клинок обоюдоострый: по мере того как возрастает степень нелепости, с которой звучит антропоцентризм большинства идей особого замысла, в той же мере тает и надежда разрешить проблему подобным образом. Не без исторической иронии даже искренне верующие теисты среди сегодняшних ученых, скорее всего, признают парадокс Ферми научной проблемой, которая на сегодняшний день остается нерешенной.

Особое творение обладает некоторым методологическим сходством и с гипотезами «уникальной Земли» (см. главу 5). В традиционных креационистских концепциях по крайней мере один из ключевых этапов эволюционной цепи, приведшей к нынешнему положению дел, либо попросту невозможен, либо настолько невероятен, что сверхъестественное вмешательство оказывается единственным разумным способом объяснить, почему это вообще произошло в нашем прошлом. Как мы увидим далее, это похоже на целый спектр крайне маловероятных требований, постулируемых сторонниками гипотезы «уникальной Земли». Разумеется, «счастливая случайность» все же отличается от «чуда» — и уж точно более научна, насколько вообще возможно подобное сравнение. Поэтому гипотезы «уникальной Земли» все же предпочтительнее особого творения. Это особенно очевидно, если принять во внимание философские аргументы в пользу того, что научная методология — вопреки общепринятому допущению, которым часто злоупотребляют креационисты и сторонники движения «разумного замысла», — не является метафизически нейтральной.³² В конце концов, особое творение — это оружие последнего шанса: мы всегда можем вернуться к нему, если все остальное потерпит неудачу; очевидно, что применительно к любой версии парадокса Ферми мы еще очень далеки от подобного тупика. Мы имеем дело со слишком большим числом гипотез, а не со слишком малым.

Как ни удивительно с точки зрения академического ученого, если особое творение неприемлемо для наших натуралистических допущений, существует натуралистическая версия той же самой объяснительной гипотезы — или, по крайней мере, нечто весьма на нее похожее. Задумаемся, однако: даже если бы такая возможность была реальной, было бы это предложение лучшим? Пожалуй, для ученого, отдающего себе отчет в философских и методологических проблемах, связанных с центральным постулатом реализма, возможно, и так, и именно поэтому мы встретимся с ней в этой главе (см. раздел 4.7). Большинство людей в нашем мире, который все еще остается преимущественно религиозным или подверженным влиянию религии, с этим бы не согласились. Но, совершая очередной ожидаемый вираж, эта версия может показаться непривлекательной и многим научным натуралистам, поскольку она... слишком уж сильно напоминает особое творение.

В своем письме от 22 мая 1860 года к гарвардскому натуралисту Азе Грею отец эволюционной теории обсуждал метафизические вопросы в духе «смысла жизни», с покорностью приходя к выводу, что³³

Вряд ли кто-то поставил бы на то, что собака преуспеет в этом занятии, верно? И все же нет никаких априорных причин считать, что разрыв в интеллекте и других когнитивных способностях между людьми и гипотетическими представителями развитой технологической цивилизации или гипотетической цивилизации типа II.x по шкале Кардашёва хоть сколько-нибудь меньше того, что отделяет среднестатистического Снупи или Эйса от основателя классической физики (или самого Дарвина!). В конце концов, предки Снупи были и нашими предками в пределах клады млекопитающих Eutheria относительно недавно — около 85 миллионов лет назад, в меловом периоде. Сравните это с ошеломляющими 1,8 миллиарда лет по шкале Лайнвивера (ур. 2.3). Даже муравьи из притчи Лема эволюционно ближе к покойному философу, поскольку и членистоногие, и хордовые возникли вместе в ходе кембрийского взрыва, около 540 миллионов лет назад, что составляет менее трети шкалы Лайнвивера. Так что если Снупи крайне маловероятно станет размышлять о законах механики (или, в равной степени, об алхимии), а муравьи не в состоянии извлечь глубокие этические размышления из аппетитных мозговых тканей философа, то насколько же мизерны наши шансы хотя бы отдаленно и смутно понять разум по-настоящему развитого софонта?

Некоторые люди настроены крайне оптимистично в этом вопросе. Гипотеза зоопарка Джона А. Болла и родственная ей гипотеза запрета Мартина Дж. Фогга предполагают, что развитые внеземные цивилизации придерживаются единой политики избегания любых форм контакта (включая видимые проявления своей деятельности) с новичками «Галактического клуба»:³⁴