Можно было бы возразить — как действительно поступали некоторые критики-философы44, — что то, что я обозначил как StrongFP (сильный парадокс Ферми), не является тем, что нам следовало бы по праву называть парадоксом Ферми, и что, строго говоря, следовало бы использовать новое название, например, парадокс «Великого молчания» Брина. Я считаю подобную критику образцом бесплодного и лукавого буквоедства, пытающегося свести серьезные вопросы к семантическим (квази)проблемам. Хотя подобная деятельность имеет долгую и почтенную традицию (особенно в Средние века), искушению предаваться ей всегда и везде следует противостоять. Логическая структура всех версий парадокса Ферми, включая Великое молчание, одна и та же: парадоксальные выводы остаются загадочными независимо от того, насколько широкое определение проявлений и следов мы используем, по той простой причине, что они проистекают из одного и того же источника — влияния разумных существ на их физическую среду. Далеко идущие последствия для характера астробиологической эволюции, будущего человечества и «Большой истории» роли жизни и разума во Вселенной остаются прежними. Точность — это одно, а буквоедство — совсем другое.
Этот тип критики приводит к единственному полезному выводу: нам необходимо уделять больше внимания и исследований концепции обнаруживаемости, если мы хотим понять парадокс Ферми во всей его полноте. В то время как ProtoFP (прото-парадокс Ферми) и WeakFP (слабый парадокс Ферми) решающим образом опираются на концепцию межзвездных путешествий (и, следовательно, некоторые критики пытались разрешить их на основе проблем, связанных с межзвездными путешествиями45), StrongFP (сильный парадокс Ферми) базируется на гораздо более всеобъемлющей концепции обнаруживаемости. Это одна из ключевых концепций этой книги и, я полагаю, одна из ключевых концепций всех поисков жизни и разума во Вселенной, и тем не менее ей не уделялось достаточного внимания. Хотя рассчитывать на то, что мы сможем строго определить обнаруживаемость в самом общем смысле, было бы чрезмерно амбициозно, на интуитивном уровне все же вполне очевидно — а с этим большинству исследователей в любой научной области приходится мириться, пока не будет разработана удовлетворительная теория, — что мы можем довольно хорошо понимать обнаруживаемость.
Обнаруживаемость разумного вида — это, очевидно, мера того, насколько легко или трудно обнаружить присутствие такого вида издалека. Здесь можно было бы привести еще несколько уточнений, понимая при этом, что для каждого из них могут существовать или мыслиться исключения. «Издалека» здесь означает межзвездные расстояния, характерные для расстояний между планетными системами в Галактике; они варьируются от менее чем одного парсека до нескольких тысяч парсеков. Я постараюсь подробнее остановиться на этих пространственных масштабах при обсуждении Галактической зоны обитаемости во главе 2. Обнаружение подразумевает получение информации о существовании вида в любой точке светового конуса прошлого наблюдателя и не обязательно означает существование в самый настоящий момент (что в любом случае неосуществимо из-за релятивистских ограничений). Оно означает именно информацию о существовании вида, и никакой иной конкретной информации; таким образом, это наименее ограничительное из всех требований, обсуждаемых в связи с SETI. Наконец, само понятие легкости/трудности по необходимости антропоцентрично. Если привести земной пример, даже такое массивное препятствие, как дорическая колонна, человеку без специальных приборов трудно обнаружить в темноте, тогда как для летучей мыши, обладающей способностью к эхолокации, это довольно просто. В случае с SETI критерий легкости или трудности основан не только на представлениях, унаследованных от нашего биологического прошлого, но и на сложном пути нашей культурной эволюции, приведшем к появлению наблюдательной астрономии в том виде, в каком мы ее знаем. Обыватель, если он вообще хоть что-то знает о поисках в рамках SETI, будет склонен связывать их с радиоастрономией по вполне понятным, но совершенно случайным историческим причинам. Легко представить себе гипотетический мир, в котором оптический SETI, инфракрасный SETI, рентгеновский SETI или даже нейтринный SETI (как дань уважения Станиславу Лему; см. врезку «Станислав Лем: «Глас Господень»») были бы доминирующей формой этого начинания.46
Станислав Лем: «Глас Господень»
Пожалуй, лучший из когда-либо написанных романов о SETI действительно представляет собой плотный трактат, и исследование мотивов и идей, относящихся к этой области, потребовало бы как минимум еще одной книги.47 Это сложный текст во многих смыслах; здесь почти нет диалогов и никаких явных действий, кроме описания проекта SETI, который не просто провалился, но и никогда не был по-настоящему понят с самого начала! Не раскрывая слишком многого, отметим, что в романе, действие которого происходит во времена, когда нейтринная астрофизика развилась достаточно, чтобы регистрировать возможные модуляции, обнаруживается нейтринный сигнал, повторяющийся каждые 416 часов, исходящий из точки на небе в пределах 1,5° от Альфы Малого Пса. Затем для расшифровки внеземного сигнала создается одноименный сверхсекретный проект, отягощенный паранойей холодной войны и неуклюжей бюрократией второй половины двадцатого века. Интригующим следствием сценария Лема является осознание того, что, хотя обнаруживаемость в целом возрастает по мере прогресса наших технологий обнаружения, это происходит крайне неравномерно, скачками или вспышками. Хотя мощный источник «послания» в романе существовал уже миллиард лет или более, он стал обнаруживаемым только после создания сложной аппаратуры для детектирования нейтрино. И даже тогда сигнал был обнаружен совершенно случайно. Таким образом, при рациональном подходе к SETI — которому, увы, на практике следуют нечасто — вопрос обнаруживаемости должен быть полностью отделен от вопроса синхронизации (степени, в которой другие разумные виды существуют одновременно с нами).48
Парадокс Ферми не фигурирует явно в «Гласе Господнем» (в отличие от многих других произведений Лема, в особенности его столь же великолепного романа «Фиаско»), и по вполне понятной причине: «письмо со звезд» всегда было здесь. Обнаруживаемость, по крайней мере частично, является функцией исторического развития человечества. И в контексте сюжета существует вполне реальная возможность того, что «письмо» вообще исходит не от разумных существ. Поворотный момент в книге наступает, когда уставшим исследователям представляют три радикальные гипотезы, включая ту, которая приписывает «письмо» чисто природным астрофизическим процессам! Но даже в этом ревизионистском случае возникают другие проблемы, особенно в свете того факта, что сигнал проявляет «биофильные» свойства: он способствует сложным биохимическим реакциям, и ученые Лема размышляют о том, помог ли он возникновению жизни на Земле (абиогенезу). Если это так, то то же самое произошло и на многих других планетах Галактики, что привело к еще большему обострению парадокса Ферми.
Есть и другой ключевой урок. Хотя обнаружение даже одного внеземного артефакта (а нейтринное послание Лема можно рассматривать как артефакт в понимании StrongFP (сильного парадокса Ферми)) стало бы огромным шагом вперед, это не разрешило бы проблему, по крайней мере, сразу. Если бы можно было прийти к выводу, как это делают некоторые из героев «Гласа Господня», что в Галактике существуют всего две цивилизации — мы и таинственные Отправители, это все равно потребовало бы объяснения. Два в данном конкретном контексте приравнивается к одному (см. раздел 1.8).
1.4 Структура (и культура) парадокса Ферми
