Он целует меня. Медленно, властно, изучающе мой внешний мир руками и языком. Как будто проверяет новую гипотезу: «А что, если?». Я отвечаю с той же жадностью, закидывая руки ему за шею, впуская его язык, вкус чая и его собственный, чистый, мужской вкус.

Его рука с талии движется выше, скользит по моим рёбрам, большой палец проводит по сфере груди и дальше к ареоле соска. Я стону ему в рот. Он отрывается на секунду, его глаза темны и неузнаваемы. — Показатели жизнедеятельности, — хрипит он, — вышли за пределы нормы. У практиканта. — Видимо, теория была недостаточно наглядной, — цепляюсь я губами за его нижнюю губу.

Он скидывает одеяло. Поднос со всем содержимым сваливается за ним, но грохот тарелок нам безразличен. Холодный воздух обжигает кожу, но тут же сменяется жаром его тела, когда он прижимается ко мне голым торсом. Твёрдое, непреодолимое давление его бёдер заставляет меня выгнуться. — Кирилл… — Молчи, — приказывает он, и его рука опускается ниже, к резинке боксеров. — Идёт сбор данных.

Именно в этот момент, когда его пальцы уже зацепили резинку, когда всё моё существо кричало «дальше, возьми меня сейчас же, чёрт возьми!»

С дикой вибрацией где-то в недрах моей одежды зазвонил мой телефон. По рингтону я сразу поняла, кто звонил…

Мы оба вздрогнули и замерли, как преступники на месте преступления. Звонок нарастал, становился громче, заглушая наше тяжёлое дыхание.

— О боже, — прошептала я, глядя в потолок широкими глазами. — Что мы делаем?

Кирилл оторвал лицо от моей шеи. На его лице было выражение человека, которого только что окатили ледяной водой.

— Ты… хочешь откатить наше исследование? — произнёс он с мёртвой интонацией. — Прямо сейчас?

— Я же не знала, что окажусь тут в таком состоянии! Это все твои таблетки, меня занесло. И вообще! Мне лучше, я должна быть на ёлке, ты, кстати, тоже!

Звонок прекратился. Видимо, Олеся устала слушать гудки. В комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только нашим тяжёлым дыханием и тиканьем часов.

Кирилл медленно, очень медленно отстранился. Сел на край кровати, провёл рукой по лицу. — Лазарева, — сказал он беззвучно. — Ты гениальна. Ты нашла способ саботировать даже секс. — Это не саботаж! — пытаюсь я защититься, и тянусь к телефону, но тут же выдавливаю из себя сдавленный смешок. — Это… непредвиденные обстоятельства. Форс-мажор. — Форс-мажор, — повторяет он, и вдруг его плечи начинают дёргаться. Тихий, беззвучный смех сотрясает его спину. — Ёлку она пропустить боится. Идеально. Это поэзия абсурда.

Он поворачивается ко мне. На его лице — не злость, а какое-то дикое, восхищённое изумление. — Знаешь что? — говорит он, и в его голосе снова появляются стальные нотки. — Этот эксперимент будет завершён. Но не сейчас. Сейчас у меня, — он встаёт и поправляет эрекцию, — есть два часа до первой елки. После я приеду. А тебе к этому времени нужно по-настоящему отдохнуть. Так что лежи и не нарушай режим, пока я не приеду.

Он наклоняется, целует меня быстро, жёстко, в губы — как печать, как обещание. — А теперь ложись и спи. Это приказ. От Деда Мороза. — Ты же сказал, я на больничном, — капризно бормочу я, закутываясь в одеяло, которое теперь кажется предательски холодным. — На больничном от работы. Но не от жизни, — поправляет он и уходит, на этот раз плотно закрыв дверь комнаты.

Прислушиваюсь к тому, как он уходит в душ, поспешно собирается, непрестанно что-то бубня. Хлопает дверью.

Я остаюсь одна. Тело ноет от неудовлетворённого желания, смешанного с остатками болезни. В ушах ещё звенит от звонка. А на губах — его вкус.

Я просыпаюсь в какой-то прострации, не зная где я и сколько времени прошло. Нащупав телефон смотрю на время… Ууу… Меня сморило аж на три часа! Я в сумме за одни сутки столько не спала года четыре.

В квартире Кирилла очень тихо. Стеклопакет заглушает все звуки улицы, и только часы, как метроном, своим мерным тиканьем нарушает этот звуковой вакуум. Мое сердце ему вторило, успокаиваясь, как после безумной гонки.

Пошевелила пальцами ног под одеялом. Ломота отступила. Голова была ясной, только лёгкая тяжесть подсказывала, что организм ещё не до конца справился с болезнью. Я чувствую как она отступает, а на её место прибывает другой недуг, более коварный — любопытство.

Я одна. В его квартире. В его кровати. Стоит осмотреться.

«Лазарева, соберись, — мысленно отчитываю я себя, сбрасывая одеяло. — Ты не на экскурсии в музее мрачного физика. Ты тут болеешь».

Так, для начала нужно во что-то одеться. Мои вещи, как и обещал Кирилл, аккуратно сложены стопкой на стуле: водолазка, юбка, колготки, даже стринги — всё чистое, только не отглаженное, судя по виду. Но надевать всё это обратно не хочется… Сейчас я просто Ксюша. Влюбленная в Деда Мороза девчонка. Влюбленная? Точно?

Не хочу отвечать сейчас себе на этот вопрос.

Я открываю шкаф, намереваясь просто посмотреть, что можно накинуть. Строгие выглаженные рубашки, аккуратно сложенные свитера, несколько пар идентичных темных джинсов. Ничего лишнего. Ничего яркого. И вдруг, в самом углу, я наткнулась на стопку футболок. Все простые, без рисунков. Как скучно! Тяну за ворот первой попавшейся. Она мягкая, заметно поношенная, а пахнет ммм… им. Не парфюмом, а чистым мылом, чем-то древесным и тем самым притягательным неуловимым запахом кожи, который так заметен, когда он наклонялся ко мне. В груди порхают бабочки и, кажется, я готова обнюхивать его вещи целый день, как наркоман.

Боже, Лазарева! Простой признай, ты того да? Поплыла.

Через минуту я уже была в этой футболке. Она велика для меня, но закрывает лишь ягодицы и свисает с одного плеча. Мягкий хлопок обволакивает, как объятие. «Ну что ж, — смотрю на свое отражение в темном окне. — Выгляжу как подросток, укравший одежду у старшего брата. Но зато уютно».

Квартира при свете дня открывается по-новому. Комната, где я спала, оказалась спальней-кабинетом. Книги. Их море. Полки от пола до потолка, забитые научными томами, учебниками, классикой в потрёпанных переплётах и фантастикой. Я провела пальцем по корешкам. Азимов, Стругацкие, Лем. Рядом — монографии по квантовой механике. Соседство весьма обнадёживающее.

На письменном столе царит идеальный порядок: ноутбук, стопка тетрадей, пара шариковых ручек, выстроенных параллельно краю стола. И кактус. Небольшой, в глиняном горшочке с огромными иглами. А на полке повыше — ещё один, уже с иголками поменьше и почаще, но зато с нежнейшим ярко — розовым цветком, который кажется невозможным в этой суровой обстановке. Я залюбовалась. Это так на него непохоже и так похоже одновременно: внешняя колючесть и скрытая внутри яркая, страстная натура.

Рядом, на отдельной полке, стоят несколько фотографий в простых рамках. Молодой Кирилл со строгой, худой женщиной, должно быть, матерью. Он на пьедестале на каких-то студенческих соревнованиях. Бокс? Вот это да. И ещё одно фото притянуло взгляд. Он, лет на десять моложе, улыбается не своей скептической ухмылкой, а по-настоящему, широко. Рядом с ним — девушка в инвалидном кресле. У неё такие же, как у него, серые глаза и такая же светлая, открытая улыбка. Может сестра? Они выглядят очень близкими. Почему-то есть тотальная уверенность, что это не его девушка, а именно родственник. Где-то в груди сжалось. Он никогда об этом не говорил. Да, если по честному, он вообще о себе ничего не рассказывает.

В углу комнаты спортивный уголок: турник, брусья, гантели. Всё чистое, видно, что затертое. Вот откуда эти плечи и предплечья. Не генетика, а дисциплина.

На комоде стоит музыкальный проигрыватель в стиле ретро. Я подошла, покрутила ручку. На вид — винтажная вещица, но на задней панели обнаружились современные входы: USB, Bluetooth. Улыбаюсь. В порт воткнута маленькая флешка. Без раздумий я нажала кнопку воспроизведения.

Звук заполнил комнату — негромкий, бархатный, безупречно чистый. Лёгкий, чуть меланхоличный джаз. Саксофон, контрабас, тихий перебор пианино. Музыка сложная, но удивительно уютная. Совсем не то, что я ожидала услышать. Никакого тяжёлого рока или, того хуже, классики. Я закрываю глаза, позволив нотам окутать себя.