— Спасибо, — выдыхаю я, отпивая. — Я… я почти ничего не помню. Как я здесь оказалась?
— Ты отключилась в офисе. У тебя была температура под 39. Вызывать скорую было нерационально — очереди, стресс. Логичным решением было доставить тебя в контролируемые условия, — он говорит ровно, как будто докладывает о лабораторном эксперименте. Но потом делает паузу и добавляет чуть тише: — И ты сказала «холодно». В твоей квартире пусто и холодно. У меня теплее.
Последнее предложение он произносит так, будто оно — научный факт, не подлежащий обсуждению. Но в нём есть что-то, от чего по спине пробегают мурашки.
— А… моя одежда? — спрашиваю я, сжимая стакан. — Была мокрой от пота. Это негигиенично и препятствует терморегуляции. Я снял её, — его тон абсолютно бесстрастен, но я вижу, как его взгляд на секунду скользит по моему плечу, прежде чем вернуться к моему лицу. — Все твои вещи на стуле. Чистые. Я постирал и просушил на батареях.
Я киваю, глотаю. Стыд отступает, сменяясь странным облегчением. Он поступил рационально. Практично. Как хорошая сиделка. Строгая, но заботливая сиделка.
— Смотрю, ты ни в чём себе не отказывал? Всю ночь тут сидел?
— Я проводил наблюдения. Контролировал температуру и состояние. В случае ухудшения нужно было действовать быстро. Не переживай, мне удалось немного поспать.
Он говорит это так, будто я — его научный проект. Но почему-то это не обижает. Напротив. Это делает всё происходящее очень милым. Понятным. У него были чёткие параметры, и он их соблюдал.
Мы смотрим друг на друга в полумраке. Тишина снова сгущается, становится сладкой, как кисель, заряженной, с витающими невысказанными словами. В ней висит моё «спасибо» и ещё что-то, что я не решаюсь назвать.
— Значит, я сломала твои планы, — говорю я наконец, пытаясь вернуть хотя бы видимость нашей обычной перепалки. — Вместо отдыха и личной жизни — дежурство у постели больной коллеги. — План был гибким, — парирует он, и в уголке его губ появляется что-то, отдалённо напоминающее улыбку. — А «сломала» — не тот глагол. Ты всего лишь вывела систему из равновесия. Потребовала пересмотра приоритетов. Да и за такой больной коллегой, в целом, наблюдать приятно. — Пф, не сомневаюсь.
Кирилл подходит к окну, чуть раздвигает шторы. За окном — зимнее субботнее утро, серое и сонное.
— Сейчас семь утра, — объявляет он. — У нас есть три часа до первого выезда. Он, в связи с твоим состоянием, отменён для тебя. Я уже созвонился с Олесей. Сами справимся. Она тебя заменит.
— Что?! — задыхаясь от возмущения, я пытаюсь вскочить, но мир перед глазами тут же начинает раскачиваться. — Кирилл, нельзя! Это же… — Это же деньги, репутация и прочее, — заканчивает он за меня, оборачиваясь. — Я знаю. Я всё просчитал. Убытки от отсутствия тебя на одной ёлке меньше, чем потенциальные убытки от твоего полного выгорания и срыва всех остальных. Плюс медицинские расходы. Экономически невыгодно тебя гнать на работу в таком состоянии.
Он говорит это с такой убийственной, железной логикой, что мне нечего возразить. Он прав. Чёрт, он всегда прав, когда говорит языком цифр и расчётов.
— Значит, что теперь? — Теперь, — он подходит к кровати и смотрит на меня сверху вниз, — ты пьёшь ещё таблетку. Потом завтракаешь чем-нибудь лёгким, что я попытаюсь приготовить. Потом спишь до обеда. А после… — он делает паузу, — после мы посмотрим. Возможно, ко второму выезду ты будешь более функциональна. Но это будет зависеть от того, как тщательно ты выполняешь указания.
Он протягивает мне таблетку и стакан. Я беру. На этот раз наше прикосновение длится чуть дольше. Его пальцы тёплые и сухие.
— Кирилл, — говорю я, глядя на таблетку в своей ладони. — Почему ты всё это делаешь? Я же тебя достала. Я втянула тебя в этот ад. А теперь ещё и заразить тебя могу…
Он замирает. Его лицо становится непроницаемым.
— Я делаю это потому, что это оптимальный путь к выполнению условий нашего контракта, — говорит он после паузы. — Здоровый партнёр эффективнее больного. Всё просто.
Но в его глазах, когда он это говорит, я вижу огонёк. Я вижу такую же сложную, неразрешённую задачу, что и у меня в голове. Задачу, которая не вписывается ни в какие графики и не описывается никакими формулами. Чувствую, как мы оба задаёмся дилеммой, но оба оттормаживаемся.
Я проглатываю таблетку, запиваю водой и опускаюсь обратно на подушку. При этом не свожу с него долгий взгляд. Он поправляет одеяло у моего плеча, движение быстрое и деловое. Но шумное дыхание выдаёт его с головой.
— Спи, — говорит он. — Я буду на кухне. Если станет хуже — кричи.
Он уходит, оставляя дверь приоткрытой. Я лежу и смотрю в потолок, слушая, как на кухне включается свет, открывается холодильник, звенят ложки.
Я почти голая в кровати у мужчины, которого три дня назад считала законченным мизантропом. Я сломала все свои планы. Я зависима от его «оптимальных решений».
И вот парадокс, мне хорошо. Тепло, нежно. Сердце колотится от такой близости. В голове пьяно и непонятно — от таблеток или от происходящего? Пошленькие мыслишки проносятся в голове, рисуя страстные картинки.
Интересно, насколько наш мизантроп раскрепощён в постели?
С Максом у нас всё было приемлемо. Но мне всегда не хватало какого-то огонька, куража, безумства, экспериментов.
Я лежу, прислушиваясь к звукам с кухни, и осознаю масштаб катастрофы. Я в мужских боксерах. В его боксерах? Уф. Но сверху — ничего. Он всё видел. Ладно, не всё-всё, но достаточно. Блин, Лазарева, достаточно для чего? А вдруг я ему не понравилась?
Стыд медленно отступает, уступая место чему-то более острому. Любопытству. И голоду. Не только пищевому.
Через некоторое время он возвращается с подносом. На нём — тарелка с какой-то бежевой субстанцией (каша?), тост с маслом и колбасой и чай. — Это что? — спрашиваю я, приподнимаясь и стараясь придержать одеяло на груди. — Геркулес, сваренный по алгоритму «минимум вкуса, максимум пользы». И чай с мёдом. Поднимай иммунитет.
Он ставит поднос мне на колени и отходит к окну, сделав вид, что изучает вид на соседнюю панельку. Мне кажется, или уши у него слегка покраснели?
Я начинаю есть. Каша действительно безвкусная, но тёплая и вовсе не противная.
— Знаешь, — говорю я с полным ртом, — для человека, который ненавидит всё живое, ты неплохо справляешься с ролью сиделки. — Я ненавижу неэффективность. А больной человек — это квинтэссенция неэффективности, — бросает он, не оборачиваясь. — Логично привести систему в рабочее состояние. — Ага, — ковыряю ложкой в каше. — А «систему» ты уже привёл в рабочее состояние? Там, внизу? — я киваю в сторону его ширинки и сразу же прикусываю язык.
Он замирает. Поворачивается. Его взгляд — смесь шока, возмущения и чего-то дико заинтересованного. — Лазарева, у тебя температура. И, судя по всему, она поднялась не только на градуснике. — А что? Физикам запрещено скабрезно шутить про физиологию? — я наивно хлопаю ресницами. — Я просто беспокоюсь о производительности «системы». Вдруг у неё тоже где-то заклинило от перенапряжения?
Он медленно подходит к кровати. Садится на край, и матрас прогибается под его весом. Он смотрит на меня так, будто я — очень аппетитный кролик, за которым охотились весь день. — «Система», — говорит он тихо, наклоняясь ко мне так, что я чувствую его дыхание, — функционирует в штатном режиме. И, предупреждаю, имеет высокий коэффициент трения при неправильном обращении. И вообще, Лазарева… — Ой, — делаю я наивно-испуганное лицо. — А я, можно сказать, дилетант в обращении с такими… сложными системами. Может, нужен инструктаж? — Инструктаж, — повторяет он, и его рука ложится поверх моей руки, — требует практической демонстрации. А ты, как я понимаю, на больничном. — А если я выздоравливающий практикант? — шепчу я, и моё сердце колотится так, что, кажется, вот-вот выпрыгнет и упадёт прямо в эту дурацкую овсянку.
Его рука скользит под одеяло. Его пальцы, тёплые и шершавые, касаются моей голой талии. Я вздрагиваю, и вовсе не от холода. — Практиканты, — говорит он, приближая лицо к моей шее, — обычно начинают с теории. А у нас тут явный перекос в сторону полевых испытаний. — Мне нравится поле, — выдыхаю я, и мои руки сами находят его плечи, пальцами впиваюсь в горячую кожу. — Поле нестабильное, — его губы касаются моей ключицы, и по телу пробегает горячая дрожь. Одеяло, которое уже ничто не сдерживает, к чертям падает к моей талии. — Помнишь, что я говорил про «Сила действия равна силе противодействия»? — Ммм, нет. Видимо, я очень плохо усваиваю материал. — Исправим.
