Кирилл, затянутый в свой поношенный бархат, сегодня неожиданно обаятелен. Он не пытается быть волшебным, он просто сурово-добрый. Дети, кажется, это ценят. Одна девочка даже подарила ему рисунок — синий кактус в красной шапке. Чудное совпадение.

Я ловлю на себе его взгляд поверх детских головок. После вчерашнего в его глазах осталась какая-то новая, несвойственная ему мягкость и глубина. Как будто поставив точку с Максом, я расчистила пространство для чего-то другого. Мне страшно и невероятно спокойно одновременно. Предвкушение нового и волшебного витает в воздухе.

— Неплохо. — Шепчет он мне на ухо, когда выходим к машине. — Я даже начинаю потихоньку привыкать к этим полуросликам.

— Это радует. Ты молодец! — Улыбаюсь я, и это не дежурная улыбка. Он и правда молодец. — Следующий выезд через час. Заедем в офис, возьмём коробку с новыми хлопушками и конфетти. И я хочу тебе показать новый костюм. Тоже, конечно, б/у. Но на лучшее сейчас денег нет.

Он хмурится, но кивает, заводит машину. В салоне пахнет мятой от его жвачки и детскими салфетками. Я закрываю глаза, позволяя этому странному миру на секунду стать моей новой нормой.

В голове картинки, приятные и теплые. Я и Кирилл поздравляем детей в Новый год. Я и Кирилл готовим квесты на день влюбленных. Мы проводим гендерные праздники. Мы вместе… Я и Кирилл…

Мысль такая же естественная, как и факт пребывания на новогоднем столе оливье. Я и Кирилл — стало таким же естественным и нормальным сочетанием за несколько дней.

Но норма длится ровно до того момента, как я открываю дверь в офис.

Пустота.

Я замираю на пороге. Мозг отказывается обрабатывать картинку. Меня глючит? Перенапряжение? Может я сплю? Иначе как ещё объяснить то, что я вижу прямо здесь и сейчас?

Там, где совсем недавно громоздились коробки, валялся реквизит в пакетах, лежали мешки с подарками — голый линолеум. Только стойка с одеждой и осталась. Ну и ещё старый стол, ноутбук и принтер.

— Куда все подевалось?

Кирилл обходит меня и заходит внутрь. Он медленно оборачивается, осматривая помещение.

— Лазарева, — говорит он тихо. — Где всё?

— Не знаю, может Макс подставить решил? — выдавливаю я. Руки начинают дрожать. Я судорожно хватаю телефон, набираю бывшего. Гудки кажутся вечностью.

— Решила передумать?

— Это не смешно, Максим. Где весь реквизит? — Чувствую как начинаю закипать.

— Не знаю, о чем ты, Ксения. Ты что? Профукала реквизит? Вот к чему приводит привлечение в свое дело сомнительных муда…

Дальше я просто не стала слушать. Снова набираю номер, снова бесконечно длинный дозвон.

— Олесь! Ты в офисе была? Где всё?!

— Как где? — её голос звучит сосредоточенно. — Ты же сама заказывала вывоз мусора. Я утром заскочила, там уже было пусто. Молодцы, быстро работу сделали. А остальное ты к себе домой с Кириллом перевезла?

В ушах начинает звенеть. Олесю я не слышу. Вспоминаю как больная, в полубреду, пытаясь стереть память о Максе звоню о вывозе мусора. «Весь мусор, всё подписано», — сказала я тогда.

— Олеся… — мой голос срывается. — Я… не отделила коробки. Не забрала их! Я просто… Я думала о другом. Боже, они всё вывезли? ВСЁ?

На другом конце провода воцаряется мёртвая тишина. Потом тихий дублер моих мыслей: «Охренеть…»

Вешаю трубку. Ноги подкашиваются. Дышать нечем. Я опускаюсь на корточки у стены. Всё. Костюмы, реквизит, украшения, фон для фото, запасные подарки. Всё, что копилось три года, всё, на что были потрачены последние деньги. Всё в мусоровозе. На свалке.

— Камер нет? — спрашивает Кирилл, его голос вырывает меня из ступора.

— Нет, — беззвучно шевелю губами. — Это же каморка. Не до того было… Да и не кража это.

Он резко выходит в коридор. Я слышу, как он заходит в дверь маникюрного салона «Серебро». Слышу обрывки разговора: «…да, приезжали… большая машина…»

Он возвращается.

— Подтвердили. Всё, что было сложено у двери и внутри, погрузили.

— Следующий утренник через сорок минут, — говорю я в пустоту. — В частном детском клубе «Лукоморье». Им обещали шоу мыльных пузырей, фото с волшебным сундуком и салют из конфетти. У нас нет НИЧЕГО.

Кирилл садится на корточки передо мной, заставляя посмотреть на себя.

— Дыши. Выход всегда есть. Это просто задача с неизвестными. Мы найдём решение…

— КАКОЙ ВЫХОД? КАКОЕ НАХРЕН РЕШЕНИЕ?! — срываюсь я. Страх и паника превращаются в самую настоящую стерику. — Из чего? Из воздуха? Мы не волшебники, Кирилл! Мы — поставщики праздника, а у нас даже хлопушки нет! Они подадут в суд! Напишут массу плохих отзывов! Это конец!

Мы сидим на корточках друг напротив друга посреди пустого офиса. Напряжение, копившееся со вчера — от намёков Артёма, от вчерашнего с Максом разбора полетов, от этой дурацкой пустоты вокруг — достигает точки кипения. Слезы жгут глаза, скатываются по щекам, смешиваются с тушью, оставляя мокрые серые дорожки.

— Тише, не реви! Сейчас приведем систему в равновесие. Есть пара мыслей… Только дай возможность и не сопротивляйся! Отдайся процессу.

— Да как тут можно что-то придумать?! Как отдаться? Всё катится в тартарары! А я здесь одна тащу на себе всё: развалюху агентство, долги, истеричных клиентов, и ещё тебя — циника, которому нужно всё объяснять на пальцах!

Его лицо искажается. В глазах вспыхивает что-то обжигающее и недоброе.

— Тащишь? — переспрашивает он тихо, но так, что по спине бегут мурашки. — Напоминаю, Лазарева, я здесь потому, что разбил твою машину. Просто отрабатываю долг. Я его ОТРАБОТАЛ. Ещё вчера. Всё, что было после — это уже твоя личная прибыль. Так что не надо про «тащу». Ты меня эффективно используешь. Цель достигнута. Деньги ты с меня надоила по полной. Так что, может, хватит ныть? Хотел бы, давно сказал — спасибо и до свидания. Но сейчас я здесь и с тобой.

Он выпаливает это одним духом. Словно долго копил и наконец сорвал клапан. Воздух выходит из меня со свистом. Я не дышу.

Он отработал. Уговор был не совсем такой, но если по честному, да. Отработал. Но я же хотела заплатить. Но между нами же что-то зарождалось?! Всё это время им двигали деньги? Дура, Ксения, ой дура…

Он стоит, тяжко дыша, сжав кулаки. И я вижу, как через секунду в его глазах проносится ужас. Ужас от собственных слов. Он не хотел говорить этого. Не хотел так. Но сорвалось.

А я не могу ничего сказать. Во рту горечь. В глазах — пелена.

— Ксюша… — его голос становится хриплым. Он делает шаг ко мне, рука нерешительно поднимается.

Я отшатываюсь. Мне нужно воздуха. Мне нужно, чтобы этот пол провалился.

— Лазарева! Не обнуляй всё, что с нами за эти дни произошло. Оба не правы. Но сейчас нужно не оставить детей без праздника. Так что бегом за мной. Звони Олесю и ставь на громкую. — Властный учительский тон немного отрезвляет. Но история выглядит очень сомнительно.

— Что ты придумал и куда ты меня тащишь?

— Будем просить помощи.

Она сидит на корточках, спина прижата к стене, словно пытаясь стать частью этой жалкой, опустевшей коробки, которую величаво называют офисом. Смотрит в пустоту, и по её лицу текут слёзы, смывая тушь дорожками грязного пепла. Я это вижу. Я это вызвал.

Слова «деньги», «надоила», «прибыль» всё ещё висят в воздухе, как ядовитый газ. Я выпалил их, движимый глупой обидой. Обидой на то, что мной пользуются, обидой за деньги. Но это так мелочно и непохоже на меня.

Она отшатывается от моей протянутой руки, как от огня. Её глаза говорят: «Предатель». И она права.

Мозг, который секунду назад был перегрет эмоциями, принудительно охлаждается. Эмоции — помеха. Есть первостепенная задача: не дать Ксюше развалиться и спасти следующий заказ. Это единственный способ хоть что-то исправить. И в работе и между нами. А потом я извинюсь.

Оба не правы. Но моя вина — тяжелее. Значит, мне и исправлять.

— Лазарева! Не обнуляй всё, что с нами за эти дни произошло. — Мой голос звучит жёстко, по-учительски, но это единственный тон, который может пробиться через шок. — Оба не правы. Но сейчас нужно не оставить детей без праздника. Так что бегом за мной. Звони Олесе и ставь на громкую.