Она смотрит на меня, не понимающая, сломленная. Властный тон действует — она механически хватает телефон.

Движения слишком заторможены. Нет. Так мы далеко не уедем. Нужно ускоряться. Грубовато хватаю её за кисть, пропускаю свои пальцы сквозь её.

— Что ты придумал и куда ты меня тащишь? — её голос хриплый от слёз. Но хоть руку не отдергивает. Уже прогресс. — Будем просить помощи, — бросаю я, уже увлекая её к выходу.

Ответ на вопрос «у кого?» приходит сам собой. Это единственное место, где я обладаю хоть каким-то авторитетом и где хаос творчества — часть рабочего процесса.

В машине командую: «Звони Олесе. Срочно!» и пока Снегурочка набирает номер, я прокручиваю в голове карту ресурсов. Актовый зал. Кабинет труда. Кабинет технологии. Кабинет ИЗО. Мой кабинет. У каждого есть свой «хозяин», к каждому нужен свой ключ — не физический, а социальный. Нужно быстро составить алгоритм действий с каждым персонажем.

Олеся на связи. Отдаю чёткие команды: «Ври, манипулируй, шантажируй — делай что хочешь, но выиграй для нас час и приезжай сама. Без тебя не справимся». Моя Снегурочка — точнее, то, что от неё осталось, — слушает, и в её глазах зажигается слабая искра надежды: план есть. И мы его уже исполняем, совершенствуя на ходу. Это уже лучше, чем глухое отчаяние.

Но взгляд снова гаснет.

— Я знаю, куда мы едем. Но, Кирилл, сегодня воскресенье. Ни одна нормальная школа не работает. — Голос Ксюши дрожит.

— А вот тут ты ошибаешься. Завуч так накрутила с расписанием, что вместо того, чтобы нормально поучиться перед самым новым годом, она освободила 30 и 31 декабря, сделав из шестидневной учебной недели вообще восьмидневную. Выть хочется не только мне, но и всем ученикам. В общем, сегодня народ учится по расписанию субботы.

Школа встречает нас привычной тишиной субботнего дня и вечно улыбающейся Анной Витальевной. Кто бы мне сказал, что я самовольно приду в школу, когда у меня нет уроков, был бы послан учить закон Ома. Но жизнь совсем непредсказуемая штука.

Завуч окидывает нас недовольным взглядом. Задерживается на моей накладной бороде, проходится по нашим нарядам.

— Кирилл Владимирович. Неожиданно увидеть вас здесь сегодня… Ксения! Какими судьбами? Откуда вы такие нарядные?

— Анна Витальевна, экстренная ситуация. Детский праздник на грани срыва. — Делаю упор на «детский», опускаю «коммерческий». — Это вопрос спасения Нового года для сотни детей.

— А я чем могу помочь вам?

— Нужен реквизит, от постановок, для конкурсов. Все, что найдется. В аренду, на сутки. Сможете помочь? — Ксюша выпалила это раньше меня, но так уверенно. Я бы отдал, да вот только завуч наш — не простая женщина, эта своего не упустит.

— А что нам за это будет? — Хищно улыбается. Не было б ей пятьдесят лет, уже запаниковал бы.

— Ой, да бога ради! Поставлю я Петрову пять!

— Мало, дорогой Кирилл Владимирович. — Завуч делает многозначительную паузу. — Проведете здесь елочку, для педагогического состава. И вас, Ксения Алексеевна, тоже будем ждать.

После секунды раздумий, синхронно киваем, соглашаясь на условия.

Срабатывает. Разрешение получено. Первый барьер взят. А мы уже бежим к цели.

— Только чтобы вечером сегодня всё вернули! — летит нам грозный голос в спины.

В актовом зале, в пыли за кулисами, мы находим сундук. Он уродлив, из фанеры, местами с плесенью, но для нас в эту секунду он, выглядит как священный Грааль. Видеть, как Ксюша хватает его, как в её позе появляется решимость, — истинное удовольствие. Переменная «отчаяние» начинает стремиться к нулю.

А еще в пыльном углу за сценой, мы находим сокровища: коробку со старыми, но яркими лоскутами ткани, несколько потрёпанных, но живописных из золотого картона кренделей от прошлогоднего спектакля про Щелкунчика.

— Тащи это к выходу, — командую я.

Дальше — гонка по знакомым нам коридорам. Трудовик, вечно недовольный дядька Степаныч, ворчит, но под напором аргумента «для детей, Анатолий Степанович, вы же не враг детскому смеху?» выдаёт банку серебряной краски и кисти. Приходится пообещать этому ворчуну настойку из опунции, а то ревматизм совсем продыху старику не дает.

Технологичка, с которой я договариваюсь починить швейную машинку, жертвует большой отрез голубого атласа — «на фотозону, Кирилл Владимирович, только не запачкайте! Мне из него ещё юбки на балерин шить»

Изошница, Маргарита Павловна, моя вечная тихая союзница, просто сияет: «Кирилл, я вас видела в окно! Берите всё, что потребуется!» — и насыпает в пакет блёстки, пайетки, клей и тонну цветной бумаги.

Апофеоз — мой собственный кабинет физики. Приходится сдирать со стёкол снежинки, которые весь декабрь лепили пятиклашки. Прямо во время их урока математики с другим учителем. Они кричат: «Кирилл Владимирович, куда?!» — «На спецзадание!» — отвечаю я, и ведь не соврал почти.

Ксюша за мной следует по пятам. Хлопает глазами, смущенно улыбается.

То, как Лазарева смотрит на меня сейчас — очень подбадривает, создает новую реальность. Она нагружена коробками, с размазанным макияжем, но с горящими глазами. В них — азарт, удивление и восхищение, от которого сжимается что-то в груди. — Боже. Ты обещал им всё на свете. Ты из-за меня должен половине школы.

— Буду. Долг — это управляемая переменная. Главное — правильный расчёт процентов. Но ты особо не расслабляйся. Я с тебя все потребую. — Хищно посматриваю на её ноги в этих белых шлюшьих сапожках на каблуке. Забираю большинство коробок. Почти бежим к машине.

Мы мчимся на выезд. Она красит сундук на ходу и обсыпает блестками, я диктую уточнения Олесе. Мы команда — синхронный механизм. Две части одной системы, которая, несмотря на сбой, продолжает работать. Лучше, чем когда-либо.

А вот и «Лукоморье». Мы врываемся в зал в идеально подстроенный Олесей момент. Судя по её улыбке, все идет по плану. Прислушавшись понимаю, что уже совсем нет времени на хэнд мэйд, артист с шоу мыльных пузырей вот вот завершит представление.

Нас объявляют.

Играет до боли знакомая музыка. В руках Ксении микрофон. Мне в варежку подсовывает Олеся тоже микрофон. Что? Петь?

С трудом собрав мозги в кучу, кривовато пою партию Деда Мороза в песне “Расскажи Снегурочка, где была”.

А потом она поёт. И её голос совсем не такой как обычно. Не крикливый, не деловой. Лёгкий, чистый, как первый снег. Она смотрит на меня так искренне, что я тону в синеве этих глаз. И слова песни вылетают сами, без расчёта, вопреки всем логическим схемам: — «Лучший мой подарочек — это ты».

Музыка закончилась, а я так и стою ошарашенный своим же признанием, которое вложил в слова песни.

В зале хохот и аплодисменты. А её глаза круглые от удивления. Проскользнувшее в её взгляде восхищение настолько меня наполняет, что я готов провести все ёлки в этом городе, лишь бы она ещё раз так на меня посмотрела.

Праздник вытянут. Всем всё понравилось. Мы без ног в самозабвенной тишине пьем чай из Ксюшиного термоса. Наша маленькая, но большая победа. Нужно закрепить результат. Хочу сбросить напряжение с нас. Перевести его в другое русло. Извиниться прямо сейчас за свои слова — значит снова вернуться к обвинениям и упрекам, к эмоциям, которые она, возможно, не готова принять. Нужно дать ей что-то другое.

— Лазарева.

— Ммм?

— Я говорил? Ты это отработаешь.

Она поворачивается, уставшая, и в её взгляде вопрос и бесенята пляшут:

— Каким образом, физик? Денег увы сейчас заплатить не смогу.

— Ой, да забудь про деньги. Это неважно.

Я смотрю на неё. Белый мех, длинные, невероятно сексуальные сапоги, в которых она похожа на недосягаемую снежную королеву, а внутри, под нежно голубой шубкой — на горячую, живую и самую желанную девчонку на свете. — Для начала, мы поедем в школу, и ты поможешь мне всё вернуть на свои места…

Даже в темноте машины я вижу, как она тяжело сглатывает, губы приоткрываются, на щеках выступает румянец. Да, детка, мне тоже жарко. Томись в возбуждении вместе со мной.