— Ты отработаешь. В костюме. С бородой. — Она сделала паузу, чтобы слова легли, как приговор. — Дедом Морозом. У меня аврал и мне нужен человек. На десять дней.

В ушах зазвенела тишина, которая бывает перед потерей сознания. Я посмотрел на неё, потом на свой разбитый бампер, потом на школьные окна, где, наверное, уже собрались зрители.

— Ты с ума сошла? — это было всё, что я смог выдавить.

— Нет, — парировала она, и улыбка на её лице стала широкой, ликующей и совершенно безумной. — Я нашла выход из положения. А ты, дорогой пусть и бывший коллега, нашёл себе новогоднюю подработку. Поздравляю. Идёт? Или вызываем ГАИ, и ты продаёшь свою почку?

Я закрыл глаза. Передо мной проплыли лица Петрова, завуча, горы непроверенных тетрадей. Потом — цифры ущерба. Потом — образ редкого кактуса «Царица ночи», который я вот-вот мог купить себе в подарок… и который уплывал от меня прямо сейчас.

Ветер донёс запах глинтвейна из соседнего кафе. Где-то вдали заиграла дурацкая новогодняя песня.

Я открыл глаза.

— Ладно, — прохрипел я. — Но только на условиях. Никаких хороводов по собственному желанию. Никаких душевных разговоров с детьми. И…

— И что? — она уже достала телефон, готовая фиксировать сделку.

— И мне нужен нормальный костюм. Чтобы ничего не чесалось.

Ксюша Лазарева рассмеялась. Звонко, победно.

— Добро пожаловать в сказку, Кирилл Владимирович. У Деда Мороза очень плотный график. Начинаем сегодня же! Жду тебя через тридцать минут у садика Ручеек, который в центре.

Она повернулась и пошла к своей помятой машине, словно только что заключила контракт века. А я остался стоять рядом со своим покалеченным Арнольдом, с полным осознанием, что в моей жизни, и без того похожей на плохую шутку, только что началась самая абсурдная и унизительная глава. И виноват в ней был я сам. Как всегда.

Если бы у меня был личный дьявол, он бы выглядел именно так — метр девяносто недовольства, облачённое в мешковатый красный бархат, с бородой из синтетического волокна, привязанной чуть криво.

Мы стояли за кулисами сцены детского сада «Ручеёк», где через пять минут должен был начаться утренник. Кирилл в роли главного волшебника страны на ближайший час изучал свой костюм с выражением лица человека, которого только что одели в пропитанную кислотой мешковину. Брезгливо поправлял рукава, варежки и лацканы.

— Лазарева, — начал он тем голосом, которым, наверное, объявляет о внезапной контрольной. — Я прочитал сценарий. Это что, коллективная пытка? «Здравствуйте, детки!» — он произнёс эту фразу так, будто видел в ней личное оскорбление. — Я так не разговариваю. И потом. «Весёлые загадки от Дедушки Мороза». Ты уверена, что они соответствуют возрасту? Вот эта: «Без окон, без дверей, полна горница людей».

Я моргнула, пытаясь переключиться с режима «паникующая бизнес-леди» на режим «терпеливый режиссёр-постановщик».

— Это огурец, Кирилл Владимирович. Все дети знают.

— Огурец логически не подходит, — парировал он. — «Полна горница людей» подразумевает разумные существа в замкнутом пространстве. Огурец — овощ. Это формирует у детей неправильные причинно-следственные связи.

У меня задергался глаз.

— Это загадка! — прошипела я. — В них не ищут логику! В них ищут… ну, загадочность!

— Бессмыслица, — заключил он и похлопал себя по животу. — И этот атрибут. Он набит ватой?

— Поролоном. Для объёма.

— Он мешает. Я чувствую себя инкубатором. И мне жарко!

В этот момент из-за кулис высунулась Олеся. Её лицо было бледным.

— Ксюш, детки уже заходят в зал. Родители рассаживаются. Музыка на старт. Всё готово. — Она бросила взгляд на Кирилла, и её лицо исказила гримаса сочувствия. — Удачи. Вам двоим. Особенно… — она кивнула в сторону Кирилла, — ему.

Прогремели первые аккорды «Маленькой ёлочки». Пора.

— Запомни, — быстро прошептала я, хватая его за рукав. — Улыбайся. Кивай. Говори басом. Если забыл слова — смотри на меня. Я вытащу. И не ной, ради бога!

Он посмотрел на меня своим ледяным, ничего не выражающим взглядом.

— Лазарева, я провёл больше тысячи уроков. Сейчас будет тысяча первый.

И он вышел на сцену.

Это было… незабываемо.

Представьте: полный зал пятилеток, затихших в ожидании чуда. И появляется он. Дед Мороз, который шагает, как робот-пылесос, застрявший в углу. Его «О-о-о-о, дорогие мои ребятушки!» прозвучало с такой интонацией, будто он объявлял: «Садитесь, диктант».

Дети замерли от лёгкого испуга. По рядам родителей прошел неодобрительный ропот.

Я, как сумасшедшая Снегурочка, закружилась вокруг него, пытаясь растопить этот айсберг.

— Дедушка Мороз, ты такой весёлый сегодня! — визгливо пропела я, дёргая его за рукав.

— Это не весёлость, Лазар… Снегурочка. Это климатическая адаптация, — громогласно ответил он на весь зал.

В первом ряду заплакала девочка в платье принцессы.

Попытка пригласить детей читать стихи и петь песни не увенчалась успехом. Почти каждый ребёнок шарахался от нашего Деда.

Дальше — хуже. Настало время загадок.

— Всё лето стояли, зимы ожидали. Дождались поры — помчались с горы, — громко продекламировала я, стараясь излучать энергию трёх эспрессо сразу.

Кирилл нахмурился. На сцене воцарилась гробовая тишина, прерываемая лишь всхлипами принцессы. Дети молчали.

— Это, — наконец изрёк он, — очевидно, сани, Снегурочка. Но с физической точки зрения формулировка неточна. Они не «стояли», они находились в состоянии покоя. И «помчались» лишь при наличии наклонной плоскости и силы трения, недостаточной для…

— САННИИИ! — перекрыла я его, почти крича. — Верно, дедушка! А детки в зале тоже, наверняка, знали ответ! Молодцы, ребята!

Дети молчали. Они были в тихом шоке.

Апофеоз наступил во время хоровода. Кирилл, должно быть, решил, что его роль — статичный полюс, вокруг которого вращается Земля. Он стоял посреди зала, неподвижный, как скала, в то время как я, как белка в колесе, пыталась соединить его руку с маленькой ладошкой ближайшего мальчика.

— Возьми ребёнка за руку, — прошипела я, улыбаясь во весь рот.

— У меня не продезинфицированы перчатки, — громко и басовито парировал он.

— ВАСЯ, ДЕРЖИ ДЕДУШКУ ЗА РУКАВ! — скомандовала я мальчугану, и тот, покорно схватив бархат, повис на Кирилле, как гиря.

Хоровод всё же закружился. Напоминал он, впрочем, не радостный круг, а эвакуацию после чрезвычайной ситуации. Дети шли угрюмо, Кирилл — с видом конвоира, а я — с улыбкой клоуна, за которой пряталась тихая истерика.

Когда наконец прозвучали финальные аккорды и я прокричала «Счастливого Нового года!», в зале раздались не радостные аплодисменты, а облегчённые вздохи родителей. И только на раздаче подарков появилась расслабленность на лицах. Фу-у-ух.

Мы молча доплелись до подсобки. Я закрыла дверь, прислонилась к ней и закрыла глаза. Тишина. Благословенная тишина.

— Ну? — раздался его голос. — Как мой дебют?

Я открыла глаза. Он уже снял шапку и ковырял верёвки на бороде, пытаясь отлепить её от лица.

Я сделала шаг вперёд. Потом ещё один.

— Твой дебют, — сказала я тихо, — был худшим событием в моей профессиональной карьере. Ты напугал детей. Ты усыпил родителей. Ты превратил праздник в… в открытый урок по физике для несмышлёнышей!

— Я старался быть понятным, — пожал он плечами, и это небрежное движение стало последней каплей.

— ПОНЯТНЫМ?!

Я не помню, как оказалась в сантиметре от него. Его глаза, серые и совершенно спокойные, смотрели на меня сверху вниз.

— Лазарева, успокойся. Это всего лишь детский утренник.

— ВСЕГО ЛИШЬ? Это МОЙ бизнес! Моя ЖИЗНЬ! А ты… ты…

Слова закончились. Оставалось только бешенство.

— Хватит уже быть деревянным чурбаном! Как мне тебя растрясти?! Из лягушки проще сделать принца, чем из учителя физики — Деда Мороза!

Он медленно снял бороду. Без неё его лицо казалось неожиданно молодым и привлекательным. В уголке его губ дрогнула тень чего-то, что было далеко от спокойствия.