— Арина.

— Не перебивай! Я должна была понимать, что так будет! Должна была держать дистанцию, быть осторожнее, не…

— Хватит.

Он сказал это негромко.

Но так, что я мгновенно замолчала.

— Никогда, — произнес Матвей очень ровно, — не смей брать на себя вину за подлость другого человека. Поняла?

— Но если бы не я…

— Если бы не ты, она нашла бы другой повод.

Я смотрела на него, кусая губы.

— Это не меняет того, что теперь Лизе придется через все это пройти.

Матвей подошел ближе.

Положил ладони мне на плечи.

— Посмотри на меня.

Я подняла глаза.

— Мы справимся.

— Ты не можешь это знать.

— Могу. Потому что правда на нашей стороне. Потому что Лиза не вещь и не приз, который можно таскать между взрослыми играми. Потому что я не позволю никому делать из тебя угрозу в ее жизни.

— Матвей…

— Нет. Ты сейчас меня слушаешь. Ты не ошибка. Не слабое место. Не повод для нападения. Ты часть моей семьи. И если кто-то решил использовать это против нас, проблема в нем, а не в тебе.

Ох.

Вот только этого мне и не хватало, чтобы окончательно развалиться.

Я уткнулась лбом ему в грудь.

— Мне страшно.

— Мне тоже.

— А если она заберет ее?

Он обнял меня крепче.

— Не заберет.

— А если…

— Не заберет, — повторил он уже жестче. — И если понадобится, я весь этот город по кирпичу разберу, но не позволю никому ломать мою дочь и женщину, которую люблю.

Любую другую женщину на моем месте такая формулировка, возможно, напугала бы.

Меня почему-то успокоила.

Потому что я слишком хорошо знала:

если Матвей говорит таким тоном, он действительно пойдет до конца.

Но все равно внутри было гадко.

Тревожно.

И главное — больно за Лизу, которая пока еще ничего не знала.

А к вечеру узнала.

И вот это был самый тяжелый разговор за все время.

Она сидела на диване в гостиной, маленькая, прямая, слишком серьезная.

Матвей только что объяснил ей, что мама хочет видеться чаще.

Что будут взрослые разговоры.

Что, возможно, придется пообщаться с психологом.

Что никто никуда ее силой не увезет.

Что решение о ее жизни никто не примет без учета ее чувств.

Лиза слушала молча.

Не перебивая.

Не плача.

Не задавая вопросов.

Это было хуже всего.

Потом очень спокойно спросила:

— Это из-за того, что я люблю Арину?

У меня оборвалось сердце.

Матвей мгновенно сел перед ней на корточки.

— Нет. Это из-за того, что взрослые иногда ведут себя эгоистично и глупо.

— Но мама думает, что я люблю не ее, а тебя и Арину.

— Лиз…

— Это правда, — сказала она совсем тихо. — Я люблю вас больше.

Господи.

Я закрыла глаза на секунду.

Вот она, та самая детская честность, которая режет сильнее любых обвинений.

— Имеешь право, — сказал Матвей, и голос у него дрогнул. — Но это не значит, что ты плохая дочь.

Лиза перевела взгляд на меня.

— А ты уйдешь, если будет сложно?

Вот он.

Мой момент.

Мой выбор.

Не красивый.

Не свадебный.

Не про платье, кольцо и “согласна”.

А про настоящее.

Я подошла.

Села рядом с ней.

Взяла ее ладони в свои.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

— Даже если мама будет злиться? И говорить, что ты не должна быть со мной?

— Даже тогда.

Она искала что-то в моем лице.

Проверяла.

Взвешивала.

И я поняла: сейчас нельзя говорить красиво.

Только честно.

— Лиза, — сказала я тихо, — я долго боялась, что пришла в вашу жизнь слишком быстро. Что однажды тебе будет больно из-за меня. И если честно, я даже думала… может, правда лучше отойти. Чтобы всем стало легче.

Матвей резко поднял голову.

Но я продолжила:

— А потом поняла одну вещь. Если уходить от тех, кого любишь, только потому что страшно, то это не забота. Это предательство. Я так не умею.

Лиза моргнула.

Потом вдруг повисла у меня на шее так крепко, что я едва удержала равновесие.

— Хорошо, — прошептала она. — Тогда я тоже не уйду.

Вот и все.

На этом месте я, конечно, расплакалась.

Тихо.

Неудобно.

Совершенно не элегантно.

Матвей сел рядом и просто обнял нас обеих.

И я поняла:

семья у нас, возможно, сложилась не по учебнику.

Не идеально.

Не гладко.

Но зато — по-настоящему.

А вечером я сняла кольцо.

Матвей увидел это сразу.

Мы были в спальне.

Он как раз расстегивал рубашку, а я стояла у окна, крутя кольцо в пальцах.

— Что ты делаешь? — спросил он спокойно.

— Думаю.

— С кольцом в руке?

— Да.

Он подошел ближе.

— Арина.

— Подожди. Дай сказать.

Он замолчал.

Я глубоко вдохнула.

— Я люблю тебя. Это не изменилось. И не изменится. Но свадьба сейчас — плохая идея.

Матвей не шелохнулся.

Только взгляд стал жестче.

— Почему?

— Потому что Виктория использует все, что может. И если мы сейчас устроим церемонию, ей будет проще кричать, что ты торопишься заменить мать, встроить новую жену в жизнь ребенка и все такое.

— Плевать на ее крики.

— А мне нет.

— Мне тоже нет, если это вредит Лизе. Но при чем здесь свадьба? Мы и так вместе.

— Именно. Но сейчас нам нужен не праздник, а тыл. Спокойствие. Чтобы все силы были на Лизу, а не на фотографа, цветы и попытки убедить мир, что мы имеем право быть счастливыми.

Матвей долго смотрел на кольцо.

Потом на меня.

— Ты хочешь отменить свадьбу.

— Я хочу ее отложить.

— Разница сейчас не очень ощущается.

— Я знаю.

Он отвернулся.

Прошелся по комнате.

Остановился у стены.

И впервые за долгое время я увидела, как сильно его это ранит.

Не потому что он сомневается во мне.

А потому что, когда человек уже один раз выстрадал право на счастье, любое “давай позже” бьет слишком глубоко.

Я подошла сзади.

Обняла его за спину.

Прижалась щекой между лопаток.

— Послушай меня, пожалуйста. Я не отказываюсь быть твоей женой. Я отказываюсь только от плохого времени для этого. И выбираю сейчас не страх. А Лизу. Нас. Будущее, в котором свадьба случится не под чужой вой, а в мире.

Он молчал так долго, что я почти начала бояться.

Потом развернулся ко мне.

Взял лицо в ладони.

— Ты уверена, что не жертвуешь собой опять?

Ох.

Вот ведь в самое сердце.

— Нет, — призналась я. — Но если даже и так, это та жертва, о которой я не пожалею.

Он прикрыл глаза.

Коснулся лбом моего лба.

— Я ненавижу, какая ты правильная в самые невыносимые моменты.

— Я не правильная. Я просто уже люблю вас сильнее, чем свое желание надеть платье сейчас.

Матвей выдохнул.

Долго.

Тяжело.

А потом кивнул.

— Хорошо. Значит, позже.

Я улыбнулась сквозь слезы.

— Позже.

— Но кольцо верни.

— Это приказ?

— Это просьба мужчины, который намерен на тебе жениться, даже если вселенная будет устраивать истерики.

Я надела кольцо обратно.

И только после этого он меня поцеловал.

Так, будто принимал не поражение.

А мой выбор быть с ним — по-настоящему.

Судебная история тянулась почти два месяца.

Это были два самых изматывающих месяца нашей новой семьи.

Психологи.

Юристы.

Заключения.

Бесконечные бумажки.

Формулировки.

Сдержанность.

Невозможность сказать вслух все, что на самом деле думаешь о некоторых людях.

Виктория сначала пыталась играть в идеальную мать, которой не дают любить собственного ребенка.

Потом, когда стало ясно, что Лиза не просто не рвется к ней, а закрывается еще сильнее, начала давить на жалость.