Лиза поколебалась секунду.

Потом вложила свою ладонь в его.

— Ты молодец, — сказал он тихо.

— Я ничего не сделала.

— Ты выдержала очень трудный день. Это уже много.

Она вдруг посмотрела на меня.

Потом на него.

И спросила:

— А Арина останется?

Время остановилось.

Я почувствовала это почти физически.

Матвей медленно повернул голову ко мне.

И в его взгляде было все:

любовь,

усталость,

страх,

надежда,

и тот самый вопрос, который я откладывала уже слишком долго.

Ну что, Арина?

Отсидишься дальше в “мне надо подумать”?

Или все-таки выберешь?

Я встала.

Подошла к ним.

Опустилась рядом, так что мы оказались почти на одном уровне.

И сказала:

— Если вы оба меня примете, то да. Я останусь.

У Лизы задрожали губы.

Она бросилась ко мне с таким облегчением, что я чуть не расплакалась вместе с ней.

Матвей обнял нас обеих.

И вот в этот момент — втроем, на полу детской комнаты, после тяжелого дня, сложного прошлого и слишком многих страхов — я вдруг абсолютно ясно поняла:

никакого идеального момента для семьи не существует.

Не бывает так, чтобы все были исцелены, готовы и безупречны.

Не бывает красивой стартовой картинки без боли, прошлого и уязвимости.

Семья — это не когда не страшно.

А когда страшно, но ты все равно говоришь:

я остаюсь.

Позже, когда Лиза наконец уснула, а дом притих, мы с Матвеем стояли на террасе.

Ночь была прохладной.

Пахло соснами.

Где-то далеко лаяла собака.

Я держала в руке чашку остывшего чая и смотрела в темноту.

— О чем думаешь? — спросил он.

— О том, что ты втянул меня в какой-то эмоциональный ураган.

— Неправда. Ты сама туда вошла.

— Тоже верно.

Он встал за моей спиной.

Обнял.

Прижался щекой к моему виску.

— Ты жалеешь? — спросил тихо.

Я улыбнулась.

— О чем именно? О том, что влюбилась в невозможного мужчину с дочерью, домом, фондом, бывшими, инвесторами и драмой на квадратный метр?

— Да.

— Нет.

Он выдохнул мне в волосы.

— Хорошо.

— Но есть условие.

— Какое?

Я повернулась к нему лицом.

— Больше никаких предложений руки и сердца посреди финансовых катастроф.

— Жестоко.

— Я серьезно.

— Тогда только посреди обычных катастроф.

— Матвей.

— Что?

— Я тоже хочу за тебя замуж.

Он замер.

Просто замер, как большой сильный мужчина, которого вдруг наотмашь ударили счастьем.

— Повтори, — попросил он хрипло.

— Нет. Я уже ученая. У тебя потом будет невыносимо самодовольное лицо.

— Оно уже есть.

— Знаю.

— И что теперь?

Я подняла руку, показала кольцо.

— Теперь, господин архитектор, нам придется строить не только детскую, но и всю оставшуюся жизнь.

Он улыбнулся той самой редкой, настоящей улыбкой, от которой у меня до сих пор подкашивались колени.

— Значит, строим.

И поцеловал меня.

Не как женщину, которую только что добился.

Не как невесту из красивой сцены.

А как человека, которого выбрал домом.

Если бы кто-то сказал мне год назад, что я однажды проснусь в доме Матвея Громова, в его спальне, в его футболке, под его тяжелой рукой на талии, и первой моей мыслью будет не “какого черта”, а “лишь бы Лиза не заболела снова”, я бы посоветовала этому человеку меньше пить на ночь.

Но вот она я.

Проснулась раньше будильника.

Лежала тихо.

Слушала дыхание мужчины рядом.

Смотрела, как сереет рассвет за шторами.

И чувствовала это странное, почти хрупкое счастье, которое не обрушивается фейерверком, а медленно растекается теплом по телу.

Дом жил иначе, когда в нем появлялись привычки.

Моя чашка рядом с его кофемашиной.

Плед, который я оставляла в гостиной.

Заколка для волос на тумбочке.

Список покупок на холодильнике, написанный двумя почерками — моим и Лизиным, причем у Лизы слово “мармеладки” всегда было подчеркнуто дважды.

Я официально не переехала.

Но фактически — уже да.

Моя квартира все еще существовала.

Там были вещи, книги, жизнь до.

Но последние две недели я ночевала там всего один раз, и то потому, что Матвей уехал в другой город на встречу по стройке, а я не захотела пугать Лизу ночевкой вдвоем в таком большом доме в первый раз без него.

Это было, пожалуй, самое честное доказательство того, насколько быстро я стала частью их ежедневности:

я уже думала не о себе одной.

Матвей пошевелился.

Прижал меня крепче.

Не открывая глаз, пробормотал:

— Не уходи.

Я невольно улыбнулась.

— Я даже не шевелилась.

— Все равно не уходи.

— Ты драматизируешь по утрам.

— Я люблю тебя по утрам.

Голос у него был еще сонный, хрипловатый.

Низкий до мурашек.

Я повернулась к нему лицом.

— А днем?

Один глаз приоткрылся.

— Тоже. Но по утрам особенно. Потому что ты теплая и никуда не сбежала за ночь.

— Великое достижение.

— Для меня — да.

Он потянулся за поцелуем.

Я успела только хмыкнуть:

— У тебя дочь в соседней комнате.

— И что?

— И то, что я не хочу, чтобы она однажды застала нас в ситуации, где потом придется читать ей лекцию о взрослых проявлениях чувств.

— Можно подумать, она и так не видит нас насквозь.

С этим было трудно спорить.

Лиза действительно наблюдала за нами с тем вниманием, с каким маленький, но уже опытный политик следит за двумя государствами накануне подписания важного договора.

Вчера, например, она совершенно спокойно спросила за ужином:

— А вы уже поженились внутри или только снаружи еще нет?

И пока я пыталась не подавиться курицей, Матвей, не моргнув, ответил:

— Внутри уже да.

На что Лиза важно кивнула:

— Это хорошо. Снаружи можно потом.

Иногда мне казалось, что она здесь самый взрослый человек.

В дверь без стука влетела именно она.

Ну конечно.

— Пап! — раздалось бодрое. — У нас катастрофа!

Матвей застонал и уткнулся лбом мне в плечо.

— Я не хочу знать, какая.

— Тебе придется! — дверь распахнулась, и на пороге возникла Лиза, в пижаме, с растрепанным хвостом и трагическим лицом. — Киса…

Она осеклась.

Посмотрела на нас.

Прищурилась.

— Ага, — сказала очень многозначительно. — Ладно.

Я спрятала лицо в ладонях.

Матвей только обреченно выдохнул:

— Говори уже.

— Киса принесла мышь.

Я резко подняла голову.

— Что?!

— Искусственную, — уточнила Лиза. — Но очень страшную. И теперь не отдает.

Мы переглянулись.

Я рассмеялась первой.

Потом Матвей.

Потом сама Лиза.

И вот в этом, наверное, и заключалось настоящее счастье:

когда катастрофой в доме оказывается плюшевая мышь, а не разбитые сердца.

Киса, разумеется, устроила охоту не на какую-нибудь скромную игрушку, а на гигантскую серую крысу на веревочке, которую я имела неосторожность купить ей в зоомагазине, решив, что «кошке тоже нужны радости».

Теперь эта радость лежала посреди лестницы, гордо придавленная лапой, и любая попытка приблизиться к добыче сопровождалась угрожающим прищуром.

— Она думает, что это ее ребенок, — сказала Лиза, сидя на ступеньке повыше.

— Не ребенок, а трофей, — поправил Матвей, стоя внизу с кружкой кофе.

— По-моему, суть та же, — заметила я.

Киса посмотрела на нас с презрением, достойным античной богини.

— У нас в доме три женщины с характером, — пробормотал Матвей. — И ни одна не умеет уступать.

— Ты так говоришь, будто это проблема, — отозвалась я.

— Это не проблема. Это мои кармические последствия.

Лиза фыркнула.

— Пап, тебя никто не заставлял влюбляться.