— Тогда сначала спасаем корпус, Громов. А потом вернемся к вопросу о твоем психическом здоровье.

Он рассмеялся.

По-настоящему.

Первый раз за этот вечер, наверное.

И я поняла:

вот для этого и приходят.

Не только целовать.

Не только любить.

А еще и вытаскивать друг друга за шиворот из самых темных часов.

Мы вернулись домой в третьем часу ночи.

И нет, это не была та романтическая ночь, которую обычно рисует женское воображение после признаний, объятий и внезапных предложений руки, сердца и официальной прописки в мужской душе.

Мы ехали молча, обсуждали стратегию, спорили о формулировках, звонили то юристу, то Саше из фонда, то кому-то из пресс-службы, и к дому подъехали в том особом состоянии усталости, когда мозг еще работает, а тело уже хочет лечь где угодно, хоть в прихожей на коврике.

Но я была счастлива.

Как бы безумно это ни звучало.

Потому что никогда еще не чувствовала себя так правильно рядом с мужчиной — не на ужине, не в красивом платье, не в поцелуе, а именно в работе локтем к локтю, в общем “мы”, в живом партнерстве против мира.

Это оказалось куда интимнее любой страсти.

Уже в доме, когда мы тихо поднялись на второй этаж, стараясь не шуметь, Матвей вдруг остановился в коридоре и взял меня за руку.

— Что? — шепотом спросила я.

Он посмотрел на меня в полумраке так, что сердце сразу сбилось.

— Спасибо.

— Опять?

— Да.

— Я ведь просила…

— Знаю. Но сейчас все равно скажу.

И прежде чем я успела возмутиться, он наклонился и поцеловал меня.

Не жадно.

Не резко.

Медленно.

Нежно.

С усталостью и таким количеством чувства, что у меня внутри все моментально стало мягким.

— Спать, — прошептала я ему в губы, иначе мы точно не дошли бы до своих кроватей.

— В мою комнату, — уточнил он.

— Матвей.

— Что?

— У тебя дочь за стенкой, инвестор на грани истерики, а ты все равно безнадежно мужчина.

— А ты все равно безнадежно моя женщина.

Господи.

Я ткнулась носом в его плечо, чтобы скрыть улыбку.

— Иди уже. Завтра большой день.

— Сегодня.

— Тем более.

Он отпустил меня только у двери гостевой.

Хотя оба понимали, что между “гостевая” и “его спальня” теперь всего лишь вопрос времени и остатков приличия.

Утром все завертелось так быстро, что кофе я пила уже в машине по пути в фонд.

План был простой и наглый:

не дать инвестору слить проект.

Сделать так, чтобы отказ от детского онко-корпуса стал для него токсичным публично.

Не скандально. Не базарно. Умно.

Саша сначала ахала, потом крестилась, потом говорила:

— Господи, это ж почти шантаж.

На что я честно отвечала:

— Нет, это правильное освещение морально сомнительных решений.

Матвей в такие моменты смотрел на меня с опасным уважением.

И, кажется, все сильнее убеждался, что связываться со мной следовало только с письменного согласия адвоката и каске.

К полудню был готов пресс-релиз от фонда о запуске важнейшего этапа проекта.

К часу — договоренность с профильным изданием.

К двум — осторожный слух, пущенный через нужных людей, что объект идет под личным контролем нескольких известных благотворителей.

А к трем мы уже сидели в переговорной и ждали инвестора.

Я формально вообще не должна была там находиться.

Но Матвей сказал:

— Ты идешь со мной.

И я не спорила.

Инвестор оказался мужчиной лет шестидесяти с гладким лицом, дорогими часами и тяжелым взглядом человека, который привык решать все только в пользу собственной выгоды.

Он сел напротив нас и с ходу сказал:

— Не люблю давление, Матвей Андреевич.

— А я не люблю подковерную грязь, — спокойно ответил Матвей. — Но, как видите, жизнь полна компромиссов.

Ох.

Началось.

Я сидела чуть сбоку, с папкой и планшетом, и молчала.

Ровно до того момента, пока инвестор не перевел взгляд на меня.

— А вы, собственно, кто?

Я улыбнулась.

— Человек, который очень хорошо умеет объяснять обществу, почему красивые взрослые дяди вдруг решили не строить детский корпус.

Матвей даже не повернул головы.

Но я почти физически почувствовала его внутреннее “браво”.

Инвестор нахмурился.

— Это угроза?

— Нет, — сказала я мягко. — Это напоминание, что у любого решения есть не только юридические, но и репутационные последствия.

Матвей подался вперед.

— У меня чистые документы. Чистая история по этому объекту. И команда, которая сдаст корпус качественно и в срок. Если вы сейчас пойдете на поводу у вброса конкурентов, вы не обезопасите себя. Вы просто покажете, что вами можно управлять через страх.

Тон у него был убийственно спокойный.

У инвестора дернулась щека.

Хороший знак.

Я добавила уже совсем тихо:

— А еще это детский онко-корпус. Люди удивительно плохо прощают мужчинам в костюмах решения, после которых страдают больные дети.

Повисла тишина.

Тягучая.

Опасная.

Та самая, в которой кто-то либо отступает, либо ломает стол.

Наконец инвестор медленно выдохнул.

— Вы оба крайне неприятные люди.

— Спасибо, — ответили мы с Матвеем одновременно.

Он посмотрел на нас и вдруг коротко рассмеялся.

— Ладно. Контракт остается. Но, Громов, если подведете…

— Не подведу, — отрезал Матвей.

Когда за инвестором закрылась дверь, мы остались в переговорной вдвоем.

Я не сразу поняла, что улыбаюсь как идиотка.

— Мы это сделали, — выдохнула я.

Матвей встал.

Обошел стол.

Подошел ко мне вплотную.

— Мы это сделали, — повторил он.

И поцеловал меня прямо там.

В пустой переговорной.

Посреди бумаг.

После победы.

Боже, как же это было правильно.

Вечером он увез меня не домой.

То есть формально — домой.

Но не в дом за городом и не ко мне в квартиру.

А в то место, где все началось.

К той самой кофейне, у которой мы когда-то столкнулись под дождем и немедленно захотели больше никогда не видеть друг друга.

Я вышла из машины и остановилась, глядя на знакомое крыльцо.

— Ты серьезно? — спросила я.

— Более чем.

— Это очень подозрительно.

— Я старался.

— Матвей…

— Идем.

Внутри было почти пусто. Поздний вечер, мягкий свет, корица, кофе и музыка, которую опять хотелось оставить играть навсегда.

Он выбрал столик у окна.

Тот самый, на который, вероятно, тогда даже не обратил внимания, потому что был слишком занят тем, чтобы вывести меня из себя.

Я сняла пальто, села и смотрела на него, уже понимая:

что-то будет.

И что-то большое.

— Помнишь нашу первую встречу? — спросил он.

— Такое трудно забыть. Особенно когда на тебя смотрят так, будто ты неправильно дышишь.

— Ты врезалась в меня на полном ходу.

— А ты был невозможен.

— Я и сейчас такой.

— Не спорю.

Он усмехнулся.

Потом вдруг стал серьезным.

По-настоящему.

— Тогда, в тот день, ты была мокрая, злая, красивая и смотрела на меня так, будто если я еще что-нибудь скажу, ты воткнешь мне в глаз каблук.

— Все верно.

— И я почему-то сразу понял, что пропал.

Я моргнула.

— Не ври.

— Не вру.

— Матвей, в тот день ты вел себя так, будто я тебя раздражаю с первого взгляда.

— Потому что ты и раздражала.

— Очень романтично.

— Подожди. — Он протянул руку через стол, взял мою ладонь. — Раздражала тем, что была живой. Настоящей. Не пытающейся понравиться. А я тогда уже слишком давно жил среди людей, которые либо чего-то от меня хотели, либо боялись, либо льстили. И тут появилась ты. И с первой минуты начала разговаривать со мной как с равным. Даже хуже — как с человеком, которого можно поставить на место.