— Это самое опасное, что ты могла мне сказать.

И именно в этот момент в дом влетела Лиза, счастливая, раскрасневшаяся, и мы оба мгновенно сделали лица людей, которые весь день обсуждали исключительно текстиль.

Беда была в том, что я уже знала:

после этого поцелуя никакого “только текстиль” между нами больше не будет.

В тот вечер я уехала раньше, чем собиралась.

Потому что если бы осталась еще хоть на полчаса, то либо окончательно потеряла бы остатки профессиональной репутации, либо придушила бы Матвея за то, как спокойно он смог после того поцелуя обсуждать оттенки дерева для лестницы.

Спокойно.

Оттенки дерева.

Как будто десять минут назад он не целовал меня так, что теперь любое слово “дуб”, “орех” или “ясень” внезапно приобрело неприличный подтекст.

Я доехала домой, бросила сумку в прихожей и минут пять просто стояла посреди квартиры, глядя в стену.

Потом пошла в ванную.

Умылась холодной водой.

Подняла глаза на свое отражение.

Щеки розовые. Глаза блестят. Выражение лица как у женщины, которая прекрасно понимает, что влезает туда, откуда потом может быть очень больно выбираться, — и все равно уже сделала шаг.

— Молодец, Арина, — сообщила я себе. — Просто умница. Именно этого тебе и не хватало после развода: сложного мужчины с дочерью, прошлым, красивой подругой семьи и привычкой смотреть так, будто у тебя сейчас земля под ногами закончится.

Отражение выглядело не раскаявшимся.

Увы.

Телефон завибрировал на стиральной машине.

Сообщение.

Лиза просит передать, что рисунок с вишневой катастрофой теперь висит у нее над столом.

Пауза.

И еще одно.

А я прошу передать, что с оттенками дерева ты была права. И что я весь вечер думаю не о лестнице.

Я закрыла глаза.

Вот нельзя.

Нельзя так писать женщине вечером после поцелуя, если ты и так уже прочно сидишь у нее в голове.

Я сдалась и напечатала:

Это харассмент дизайнера.

Ответ пришел почти сразу.

Нет. Это честность.

Я смотрела на экран слишком долго.

Потом все-таки убрала телефон.

Потому что знала: если продолжу, мы договоримся до чего-то, после чего уже не получится притворяться.

И все же уснула я не сразу.

Потому что помнила тепло его ладони на талии.

Потому что на губах еще жила память о поцелуе.

Потому что в груди, как назло, поселилось что-то непозволительно нежное.

А на следующее утро жизнь снова решила, что мне не стоит слишком расслабляться.

Я приехала в дом около десяти. Матвей был на совещании по видеосвязи, Лиза завтракала на кухне с няней, а я как раз поднималась на второй этаж с папкой эскизов, когда услышала знакомый голос.

Женский.

Очень знакомый.

Яна.

Вот только в этот раз голос был не мягко-светский. Холодный. Резкий.

— Ты правда собираешься это продолжать?

Я замерла на лестничной площадке.

Снизу, в малой гостиной, их не было видно, но слышно — прекрасно.

— Яна, не сейчас, — сказал Матвей.

— Именно сейчас. Пока ты не сделал еще одну глупость.

— Это не твое дело.

— Ошибаешься. Когда рядом ребенок, это и мое дело тоже.

Я медленно опустила папку на подоконник и, наверное, должна была уйти. Сразу. Немедленно.

Но осталась.

Потому что услышала свое имя.

— Эта женщина здесь второй день, — сказала Яна. — Второй, Матвей. А Лиза уже к ней тянется.

— И что?

— То, что ты снова ведешь себя так, будто можно просто пустить в жизнь кого угодно, если тебя потянуло.

— Достаточно.

— Нет, недостаточно! — В ее голосе зазвенело настоящее чувство, не светский лед. — Ты потом снова соберешь себя по кускам, как всегда. А ребенок — нет.

Я вцепилась пальцами в перила.

Сердце колотилось так, будто я не подслушивала, а бежала.

Матвей заговорил тише. И от этого — опаснее.

— Не смей говорить о Лизе так, будто только ты знаешь, что для нее лучше.

— Я хотя бы вижу, что происходит! — почти сорвалась Яна. — Ты смотришь на эту Арину так, как не смотрел уже много лет. Думаешь, это никто не заметил?

Тишина.

Проклятая, длинная, тяжелая тишина.

Я не дышала.

— Яна, — наконец сказал Матвей. — Уходи.

— Значит, я права.

— Уходи.

— А если она уйдет потом? Ты уверен, что Лиза переживет это еще раз?

Меня будто ударили.

Еще раз.

Вот оно.

Вот, значит, чего я еще не знала.

Кто-то уже приходил.

Кто-то уже был важен.

И кто-то уже ушел.

Я не стала слушать дальше.

Просто подхватила папку и быстро, тихо ушла наверх, пока никто не увидел меня на лестнице.

В кабинете на втором этаже я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

Вот же черт.

Вот же черт, черт, черт.

Теперь все становилось еще сложнее.

Не просто мужчина с прошлым. Не просто отец. А человек, который уже однажды не удержал рядом кого-то, к кому привязался его ребенок.

И теперь я, получается, вхожу ровно в ту же опасную зону.

Через несколько минут в дверь постучали.

Конечно.

— Можно? — голос у Матвея был уже совершенно спокойный.

Я отошла от двери и села за стол.

— Да.

Он вошел и сразу все понял.

По лицу.

По позе.

По тому, как я не смотрела на него.

— Ты слышала, — сказал он.

Не спросил.

Я кивнула.

— Да.

Он прикрыл дверь за собой.

Остался стоять.

— Это не совсем так, как прозвучало.

Я невесело усмехнулась.

— Люблю мужчин, которые начинают объяснение именно с этой фразы. Обычно дальше идет только хуже.

— Арина.

— Что? — я наконец посмотрела на него. — Ты хочешь сказать, что никто не уходил? Что Лиза ни к кому не привязывалась? Что у тебя нет привычки пускать людей ближе, а потом оставаться с последствиями?

Он медленно выдохнул.

— Хочу сказать, что после развода у меня действительно были отношения. Недолгие. И неудачные. Женщина оказалась не готова к ребенку, к моей жизни, к ответственности. Лиза к ней потянулась. Потом та исчезла. И да — это было тяжело.

Я молчала.

— С тех пор я никого не подпускал близко к дому, — продолжил он. — И уж точно не к дочери.

— А меня подпустил.

Он сделал шаг ко мне.

— Да.

— Почему?

Серые глаза не дрогнули.

— Потому что с тобой у меня с самого начала не получилось держать дистанцию.

Господи.

Ну почему он говорит такие вещи именно тогда, когда разуму и так тяжело держаться?

— Это плохая причина, — прошептала я.

— Знаю.

— Особенно когда рядом ребенок.

— Знаю.

— Тогда почему ты продолжаешь?

Он подошел еще ближе.

Остановился в полуметре.

— Потому что, если сейчас отступлю, это будет не забота о Лизе. Это будет трусость.

Я встала.

Не специально.

Просто не смогла сидеть, когда он смотрел так.

— А если Яна права?

— В чем?

— Если я тоже однажды уйду?

Он долго молчал.

А потом ответил:

— Тогда я переживу это сам. Но не стану заранее отказываться от того, что может быть настоящим, только потому, что боюсь потерь.

Я закрыла глаза.

Вот что с ним делать, а?

Что делать с мужчиной, который умеет быть таким сложным, таким резким, таким невыносимым — и в то же время в самые важные моменты говорит именно то, от чего у тебя внутри все сдается?

— Арина, — тихо сказал он, — я не прошу тебя сейчас ни о чем. Ни решений, ни обещаний. Просто… не убегай только из-за страха.

Я открыла глаза.

И увидела в его лице не давление.

Не ожидание.

А уязвимость, которую он почти ненавидел показывать.

Вот она и добила.

Я шагнула к нему сама.

На этот раз медленно.

Осознанно.

Подняла руку и коснулась его щеки.

— Я не умею не бояться, — призналась честно.

Матвей накрыл мою ладонь своей.