Описание работы было довольно простым: появляться в любое время, когда я им нужен, для выполнения любой задачи. Часто это означало, что я должен быть на студии в 4:30 утра для "вызова осветителей". Декорации мыльных опер устанавливались за ночь до съемок, и моя работа заключалась в том, чтобы впустить режиссера по свету и рабочих сцены задолго до восхода солнца, чтобы свет был на месте, когда режиссер и актеры придут на первый прогон. Я координировал работу всех плотников, мастеров по реквизиту, электриков, гримеров, костюмеров и парикмахеров, проверяя всех и удостоверяясь, что они получили приказ на день. Я вел учет их рабочего времени, их жалоб и нарушений профсоюзных правил. Я следил за тем, чтобы кейтеринг был на месте, а кондиционеры достаточно охладили студии, чтобы начать съемки под горячими лампами. Это было совсем не гламурно, но я узнала все тонкости и нюансы всех этих шоу. Я говорил на жаргоне. Я познакомился со всеми людьми, которые заставляли телешоу работать. Может быть, самое главное, я научился терпеть тяжелые часы и огромную рабочую нагрузку на телевидении, и эта рабочая этика осталась со мной с тех пор.

По сей день я просыпаюсь почти каждое утро в четыре пятнадцать, хотя теперь я делаю это по эгоистичным причинам: чтобы иметь время подумать, почитать и позаниматься спортом, прежде чем требования дня возьмут верх. Эти часы не для всех, но как бы вы ни находили время, очень важно каждый день создавать пространство для того, чтобы позволить своим мыслям вырваться за пределы непосредственных рабочих обязанностей, чтобы перевернуть все в своем сознании в менее напряженном, более творческом ключе, чем это возможно, когда начинается ежедневная рутина. Я дорожу временем, которое я провожу в одиночестве каждое утро, и я уверен, что был бы менее продуктивным и менее творческим в своей работе, если бы не проводил эти первые часы вдали от электронной почты, текстовых сообщений и телефонных звонков, которые требуют так много внимания в течение дня.

В те времена индустрия была совсем другой. В некоторых отношениях она была лучше. Конкуренция была проще, мир был менее атомизирован. Безусловно, существовал общий американский нарратив, организованный вокруг общей веры общества в основные факты. Однако во многих других отношениях все было хуже. Например, существовала терпимость к такому уровню неуважения, который сегодня был бы неприемлем. Несомненно, женщинам и представителям недопредставленных групп было гораздо труднее на ежедневной основе, чем мне. Но даже в моем случае низкое положение в пищевой цепочке означало подверженность случайным, непринужденным оскорблениям, за которые сейчас людей увольняют.

Один пример, в котором запечатлено очень многое из того времени: Вечерние новости выходили в эфир в 6 часов вечера по восточному стандартному времени. Как только мы заканчивали передачу, ведущий Гарри Рисонер и его менеджер, человек по имени Уайти, уходили со съемочной площадки и садились в бар отеля "Hotel des Artistes" на Западной Шестьдесят седьмой улице. (Вечерние новости транслировались из переоборудованного бального зала старого отеля). Каждый вечер Гарри выпивал двойной сверхсухой мартини Beefeater со льдом и твистом.

Одной из моих обязанностей было ждать, пока продюсер просмотрит шоу, а затем передавать Гарри и студийной команде информацию о необходимости внесения каких-либо обновлений или исправлений до выхода в эфир в более поздних часовых поясах. Однажды вечером Гарри был готов перейти к мартини номер два, и он попросил меня сбегать в студию и узнать у продюсера, как обстоят дела. Я вошел в комнату управления и сказал: "Гарри послал меня узнать, как все выглядит". Продюсер посмотрел на меня с полным презрением. Затем он расстегнул брюки, достал свой пенис и ответил: "Я не знаю. Ты скажи мне, как это выглядит". Сорок пять лет спустя я все еще злюсь, когда вспоминаю эту сцену. Мы стали гораздо лучше понимать необходимость справедливого, равного, не оскорбительного обращения на рабочем месте, но прошло слишком много времени.

Осенью 1974 года меня назначили работать на "Главном событии" — концерте Фрэнка Синатры в Мэдисон Сквер Гарден, который ABC транслировал в прямом эфире в прайм-тайм. Я был студийным супервайзером на месте, что означало, что я должен был быть наготове, чтобы выполнять поручения огромной съемочной группы Мэдисон Сквер Гарден. Это было очень ответственное задание, и лично для меня оно имело большое значение. Мой отец бесконечно крутил пластинки Синатры на проигрывателе в нашем доме. И по сей день я прекрасно помню образ отца, стоящего в гостиной и дующего в свою трубу, аккомпанируя Фрэнку.

Находиться в одном здании с Синатрой, присутствовать на репетициях и вносить свою маленькую лепту в то, чтобы постановка прошла гладко — я не мог поверить в свою удачу. Кульминация наступила за несколько часов до начала концерта, когда помощник продюсера сказал мне сбегать за бутылкой ополаскивателя для рта и как можно быстрее доставить ее в гримерную мистера Синатры. Я пробежал несколько кварталов до аптеки в центре города и купил самую большую бутылку Listerine, какую только смог найти, думая при этом, что у Фрэнка проблемы с горлом и вся трансляция ложится на мои плечи!

Нервничая и запыхавшись, я постучала в дверь гримерной, держа в руке ополаскиватель для рта. Дверь распахнулась, и меня встретил внушительный телохранитель, который хотел знать, какого черта я там делаю. "Я доставляю листерин для мистера Синатры", — сказал я. Прежде, чем он успел ответить, я услышал знакомый голос откуда-то из глубины комнаты: "Впустите его". Мгновением позже я стоял перед председателем правления.

"Как тебя зовут, парень?"

"Боб".

"Откуда ты?"

По какой-то причине я сказала "Бруклин", где я родилась и жила, пока моя семья не переехала на Лонг-Айленд, когда мне было пять лет. Наверное, я хотела показаться ему более реальной, а "Оушенсайд" не имел той романтики.

"Бруклин!" сказал Фрэнк, как будто это было что-то лучшее, чем Хобокен, а затем протянул мне хрустящую стодолларовую купюру. Когда шоу закончилось, он подарил каждому члену съемочной группы изящную золотую зажигалку с надписью LOVE, SINATRA. Я почти сразу же потратил эти сто долларов, но зажигалка до сих пор лежит в ящике моего стола.

Главным событием" занимались Джерри Вайнтрауб и Рун Арледж, тогда сорокатрехлетний глава ABC Sports. К 1974 году Рун уже был легендарным телевизионным руководителем. Он укомплектовал съемочную группу различными продюсерами, которые работали на него в компании Sports. В ночь перед концертом они отрепетировали все шоу. Говард Коселл начал его, представив Фрэнка на сцене как боксера (сама сцена была сделана в виде боксерского ринга в центре арены), а затем Фрэнк вышел на сцену и выступал почти два часа.

Это был первый раз, когда я видел Руна в действии. Он все посмотрел, а когда репетиция закончилась, решил, что практически все нужно отменить и переделать. Декорации нужно было переделать, вступление Говарда нужно было переделать, освещение нужно было радикально изменить. Весь способ взаимодействия Фрэнка с аудиторией, по словам Руна, нужно было переосмыслить.

Я выполнял свои мелкие поручения и наблюдал, как все это опускается и поднимается обратно, сопровождаемое немалым количеством ругани и стонов со стороны съемочной группы. Нельзя было отрицать, что шоу, которое вышло в эфир менее чем через двадцать четыре часа, отличалось от того, что было отрепетировано. Я не понимал, как он это делает, но позже я узнал, что это был классический Рун, абсолютно не желающий принимать "достаточно хорошо", и совершенно спокойно идущий к неподъемному сроку (и изматывающий многих людей на этом пути), чтобы сделать это великолепно.