— Дирижаблями?

— Большинство не успеет подняться и набрать ход.

— Самолёты?

Ветров скривился:

— Трипланы? Они у нас всё ещё капризные игрушки с мотором и крыльями. Смогут подняться, покружить, напугать. Преследовать долго они не способны. А атаковать при заложниках не рискнут — потери будут слишком большими. Сомневаюсь, что кто-то станет рисковать подобным образом. — Он мотнул головой в сторону одного из надзирателей: — Эти всё продумали, до мелочей.

Следом за его словами послышался далёкий рёв моторов. Один, нет, три. Через узкое окно я увидел три маленькие угловатые машины, поднимавшиеся со стороны аэродромов за городом. Трипланы шли неровно, вибрировали в воздухе, набирали высоту с натугой, но всё же догоняли нас по дуге. Догнав на дистанцию выстрела, они не начинали стрелять, продолжая лишь только кружить рядом, пытаясь как-то заставить дирижабль принять выгодный им курс или вовсе заземлиться.

Захватчики занервничали. Внешне они всё ещё держались уверенно: рабочие куртки, серые повязки, грубые сапоги, короткие команды. Но внутри гондолы уже было видно, что это не просто толпа политических самоубийц. На борту имелись пулемётные точки, маготехники у стоек подавления, командиры, знавшие схему судна. Слишком много профессионализма для случайного бунта. Слишком много рабочих лиц для чистой операции родов или охранки. Всё смешалось, и от этого картина становилась непонятнее, отчего и в разы опаснее.

Один из трипланов подошёл слишком близко. Он прошёл вдоль левого борта, мотор надрывно ревел, крылья дрожали. Пилот, кажется, пытался показать, что может ударить по винтовой группе или заставить нас отвернуть. В носовой точке гондолы пулемётчик мятежников не выдержал.

— Не стрелять! — рявкнул командир, но уже слишком поздно.

Пулемёт надсадно закашлялся длинной очередью. Стекло в окне задрожало, а самолёт дёрнулся, и из его мотора вырвалась чёрная струя дыма, отчего машина завалилась на крыло. Я успел представить лицо пилота, который пытался уйти вниз и в сторону, но высоты и расстояния не хватило. Триплан врезался в бок дирижабля, и удар сотряс всё судно разом.

Меня сорвало со скамьи, цепь больно ударила по запястью, люди посыпались на пол. Лампы мигнули и частично погасли. Где-то сверху завизжал металл, треск прошёл по балкам, гондола резко накренилась. Снаружи раздался глухой хлопок, затем рвущий звук, длинный и жуткий. Одна винтовая группа оторвалась, пролетела мимо окна тёмным комом деталей и исчезла внизу.

К великому счастью, дирижабль не повторил судьбу «Гинденбурга», но всё равно полетел вниз. Пока что не камнем, но терял высоту, резко развернувшись боком к ветру, а это было откровенно плохо. Вся гигантская конструкция пошла в неуправляемый занос, оболочку едва не порвало по секциям, а воздух страшно засвистел в повреждённых отсеках, тогда как в задней части гондолы вспыхнуло ярким огнём масло.

Ветров побледнел.

— Плохо, — сказал он.

— Насколько?

— Не повреждение плохо. Поток. Нас разворачивает. Воздух сейчас дорвёт оболочку и потянет пламя внутрь. Если камера лопнет полностью, нас размажет по крышам до реки.

Командир мятежников уже отдавал приказы:

— Сбросить лишний вес! Готовить задний люк!

Несколько человек схватили ближайших пленников. Женщина закричала. Один из молодых магов попытался вырваться и получил удар жезлом в живот.

— Идиоты! — заорал Ветров. — Это не поможет! Вы потеряете время и баланс!

Командир повернулся к нему с револьвером:

— Молчать!

Я поднялся, держась за стену. Нога протестовала после прежней раны, браслет жёг запястье, но голова стала холодной. Очень холодной.

— Если вам нужен переговорный капитал, перестаньте паниковать и слушайте человека, который понимает дирижабли, — сказал я. — Мёртвые пленники никого за стол переговоров не посадят.

Наталья подхватила сразу, голос её прозвучал ровно и властно:

— Если погибну я, Гладковы не будут торговаться. Они заплатят за вашу смерть. Если погибнут наследники родов, с вами тоже не будут говорить. Вы хотели вес за столом? Не выбрасывайте его за борт.

Командир смотрел на нас несколько секунд. Потом резко махнул Ветрову:

— Говори.

— Открыть аварийные клапаны на повреждённой камере, сбросить давление, развернуть рули вправо до упора, иначе поток положит нас на бок. Носовую группу не трогать, заднюю перегрузить нельзя. Проход к рычагам?

— Завален, — крикнул кто-то из хвоста. — Балка упала!

— Обход через боковой лаз.

— Один клапан заклинило!

Ветров выругался так, что даже мятежник с револьвером на миг заслушался:

— Тогда мы не успеем.

Я посмотрел на огонь в задней части гондолы. Первая мысль была привычной: сжечь, прожечь, расплавить, расчистить. Но тут же стало ясно — нельзя. Огонь здесь враг. Мой огонь здесь враг. Любой сильный выброс подхватит масло, ткань, газовые смеси и превратит нас в похоронный факел над Москвой.

Нужна была принципиально другая стихия. Воздух. Вельяминов говорил о слабом отклике воздуха. Считал его вторичной проводимостью. Я сам почти не обращал внимания, потому что огонь был ярче, проще и опаснее. Но сейчас пламя убьёт. А воздух уже убивает нас без моей помощи, разрывая оболочку и толкая судно боком к потоку.

Я закрыл глаза. Браслет давил. Подавление давило. Вокруг кричали люди, металл стонал, гондолу трясло, Наталья что-то говорила, Ветров снова ругался, но я пытался слушать не их. Я старался ощутить, как энергия внутри действует.

И чувство пришло, ощущение потока. Едва заметно поползла пыль по полу к пальцам тонкими нитями. Пламя в хвосте качнулось в мою сторону, а не туда, куда тянул сквозняк.

Я открыл глаза и ощутил, что ощущаю дирижабль. Но не разумом, а будто всем телом. Но сил моих не хватало для того, чтобы создать бурю или поднять судно повыше. Уж ничего не поделаешь, ведь великим магом за минуту не стать. Но малое мне было возможно сделать — чуть сдвинуть поток, оттолкнуть пламя от взрыва и дать клапану один вдох свободы.

Я поднял руку. Воздух вокруг пальцев закрутился, тонкий, злой, сухой. Браслет на запястье зашипел и раскалился, но не успел погасить всё. Пламя в хвосте отпрянуло от разрыва. Поток ударил в сторону. Где-то над нами металлически взвыл заклинивший клапан.

— Сейчас! — крикнул я.

Ветров рванул аварийный трос, и судно провалилось. Всех бросило вниз. Кто-то ударился головой, кто-то закричал, цепи звякнули, стекло посыпалось из окна. Гондолу развернуло, потом снова дёрнуло, но боковой занос начал уходить. Мы всё ещё падали, но уже не кувырком, не с разрывом оболочки до хребта, а по длинной уродливой дуге за городскую черту.

И в этот миг сорвало боковую дверь. Поток ворвался в гондолу с такой силой, что Наталью подняло с пола и потянуло к проёму. Цепь на её руке лопнула, не выдержав рывка, платье забилось от ветра, пальцы сорвались с поручня.

Я метнулся к ней. Схватил за руку. Тело отозвалось болью, запястье едва не вывернуло, но я удержал. На одну секунду. На половину. Поток тянул её наружу, меня — следом, а сил было мало. Слишком мало.

Тогда воздух под ней уплотнился. Невидимая подушка сняла часть веса, притормозила падение, дала мне мгновение, чтобы перехватить её выше локтя и рвануть обратно. Наталья ударилась о меня, мы оба рухнули на пол, Ветров и один из пленников помогли затянуть её подальше от сорванной двери.

Ветров смотрел на меня широко раскрытыми глазами:

— Воздушник…

— Потом, — прохрипел я.

Потом не наступило, ведь земля пришла раньше. Дирижабль ударил по верхушкам деревьев за городской чертой. Сначала пошёл треск ветвей, затем гондола зацепила землю, подпрыгнула, снесла деревянный сарай у старого склада, распахала пустырь, сорвала половину нижней обшивки и заскрежетала металлом по камням. Людей швыряло из стороны в сторону. Стойки подавления падали, решётки мялись, кто-то стрелял, кто-то молился, кто-то кричал уже без слов.

Последний удар пришёлся боком. Мир потемнел.