Когда разразилась Мировая война, «фронт» начал расползаться или даже вовсе исчезать, что вызвало растерянность среди тех, кого прежде следовало безоговорочно считать гражданскими. Власть начала терять ориентиры, поскольку теперь законными целями становилось решительно все. Возникал резонный вопрос: а что представляет собой ответственное правительство, способное навязать волю или покориться ей? Относительно России сформулировать вопрос следовало несколько иначе: должен ли коммунистический режим взять на себя обязательства самодержавия? Должна ли Германия, или, точнее, должны ли все немцы нести ответственность за милитаризм Круппа и кайзера? На чью совесть следовало возложить раздел Османской империи – на опереточного султана в Константинополе или на Кемаля-пашу в Ангоре? США, едва ли не играючи, вступили в войну, а затем отказались участвовать в инициативе, предложенной президентом Вильсоном. Иными словами, главу государства выставили не полномочным представителем. Неужели Власть может позволять себе вести дела подобным образом?
Еще больше недоумения возникало по поводу законов военного времени. Если фронт фактически упразднен, а мирных жителей бомбят с воздуха, то дает ли это право профессиональным солдатам стрелять в гражданских и разрушать их дома? Это все равно что выпустить на футбольное поле зрителей, которые будут пинать мяч, преследовать судью и отменят счет между изначальными сторонами в игре.
Военное руководство от решения этих ужасающих загадок нового века попросту самоустранилось. Оно решило, что такие вопросы не для него. В войне всегда присутствует та или иная сторона, и дело политиков эти стороны определять. Одна Власть по-прежнему «навязывала свою волю» другой Власти, совершая вторжение и поход на неприятельскую столицу. Но теперь применялись новые методы пропаганды, блокада и нападения в тылу, а также химические и воздушные устройства «подрыва боевого духа» и уничтожения вражеского населения. Все с одной целью – заставить чужое правительство уступить. А если оно будет упорствовать до самого конца, значит, придется пройти парадным маршем по центральной улице поверженной столицы. Однако эта концепция отказывалась рассматривать ситуацию, когда правительство не уступает, а падает, не оставляя ответственного и жизнеспособного преемника. Военные не хотели разбираться с этим вопросом. Вероятно, предполагалось, что в таком случае война не закончится вовсе.
Работать с финансовыми аспектами военные тоже не желали. Они считали, что это не их дело – оценивать соотношение между затратами на новую войну и материальными преимуществами, какие можно будет извлечь за счет проигравшего. Делом военного было подготовить лучшую и самую тщательную из возможных войн, со всеми наисовременнейшими усовершенствованиями, нисколько не заботясь о стоимости, и положить соответствующий проект на стол правителю. В свою очередь, правительство должно было выяснить, где и как взять денег на войну и подготовиться к ней. Этот значительный отрыв военного ведомства от экономических и политических ресурсов не мог не привести в скором времени к самым печальным последствиям.
Болезненно прогрессирующий милитаризированный разум пришел к поистине ужасающим открытиям. Солдата это сильно напугало. Он вдруг ясно осознал, насколько могучее зло отныне можно причинять на войне. Страх просочился в речи и книги. Но готовности с этим что-то делать все еще не проявлялось. Отчасти это объяснялось добросердечной традицией. Не хотелось впадать в уныние главным образом по той же причине, по которой священники и епископы продолжали служить Церкви. Это была единственная работа, с которой они могли справиться. В течение тридцати лет после Версальского конгресса тысячи интеллектуалов, профессиональных солдат, пилотов, инженеров, химиков, медиков и им подобных при согласии и одобрении своих потенциальных жертв умело, терпеливо и тщательно ковали самые отвратительные новинки: инструменты для уничтожения всего живого.
По-видимому, все так называемые эксперты на поверку оказались гнусными посредственностями. Никто так и не смог разработать новые методы ведения боевых действий в качестве некого единого и целостного инструмента. Исследовательские группы работали втайне и по этой причине не были подвержены внешней критике. Они вступали в сговор не только против иностранца, но и друг против друга. Те, кто занимал высокие посты, продвигали по службе самых лояльных, а не самых умелых и опытных. Разумеется, это не могло не отразиться на качестве выпускаемых устройств. Оно серьезно хромало.
В Великобритании группа экспертов занималась так называемой механической войной. Англичане умудрились произвести на полях сражений настоящий бедлам, внедрив уникальное изобретение – сухопутный дредноут, или танк. Появление бронированных гусеничных машин несколько запоздало, но в конце войны их стали применять упрямо и массово. В условиях нарастающей скупости военное ведомство не жалело денег на танки. Для пехоты в траншеях это была очень болезненная оплеуха. Забавные наземные броненосцы всех размеров, от своего рода бронированного пулеметчика на гусеницах до целых мобильных фортов, по-прежнему являются одними из самых странных экспонатов Музея Олдершота. Они вполне достойны встать в один ряд с нефтяными дредноутами адмирала Фишера.
По Европе прокатилась британская мечта покончить с войной за счет больших громыхающих железяк. Подразумевалось, что бронированные бревна преодолеют и траншеи, и пояса ядовитого газа, и пулеметные очереди. Разрабатывались танки, способные либо плавать, либо двигаться под водой. Хансен даже утверждал (см. «Последние военные приготовления», XXIV, 1076), что обнаружил проекты летающих танков, а также танка, способного ползать под землей, то есть рыть землю, как крот. Большинство этих так называемых изобретений так и остались на бумаге. Этой доли гениального абсурда, безусловно, не хватает в современных военных музеях.
Англичане и французы, а затем и немцы усердно работали над усовершенствованием боевого самолета. Наибольших успехов добились англичане и немцы. Почти одновременно с итальянцами и японцами они усовершенствовали воздушную торпеду, управляемую на огромных расстояниях. Французскому уму, при всем его врожденном блеске, мешало характерное нежелание отказываться от старого завода ради нового. В разработке новых возможностей химической атаки дальше всех остальных пошли немцы, американцы и русские. Разоружение Германии неизбежно вынуждало военное руководство проводить научные разработки втайне от всего мира. Русские делали акцент на химии из-за своей относительной промышленной отсталости. Немцы первыми применили газ во время Великой войны, и они же долгое время оставались пионерами военного газа. Лидерами в изучении методов биологической войны, то есть распространения инфекционных заболеваний, стали Америка и страны Центральной Европы.
Еще до начала боевых действий в Центральной Европе в 1940 году и в последующие годы распространение различных болезнетворных микробов уже не воспринималось как чисто теоретическая возможность. На специальных фабриках изготавливались маленькие контейнеры, похожие на авторучки. Колпачки снимались, обнажая растворимые концы. Содержимое выливалось в колодцы, резервуары или ручьи. С самолетов в крупные реки сбрасывались стеклянные бомбы, которые разбивались при ударе о воду. В Музее Олдершота имеются соответствующие образцы. После 1932 года медицинские работники принялись массово вакцинировать население.
В отношении реального применения болезнетворных микробов имелись серьезные опасения. Болезнь легко распространить, но чрезвычайно сложно ограничить ее ареал. Если армия наступает, она неизбежно берет пленных (будь то военные или гражданские лица), занимает города и территории. То есть, скажем, успешно запущенная чума отскочит со смертельным эффектом для тех, кто ее запустил. Бактериальная война рассматривалась скорее как метод отчаяния или мести со стороны терпящей поражение армии. Тем не менее, было сочтено разумным держать бактериологическое оружие, что называется, про запас, на самый крайний случай, как самый последний политический аргумент. В 1936 году японцы пытались утихомирить Северный Китай, «не прибегая к крайностям». Распространили злокачественный грипп в Кансу и Шенси. Другие случаи применения данного вида оружия официально никогда не признавались. Исследования Исторического бюро показали, что другие предполагаемые случаи его преднамеренного использования ответственными лицами были вызваны либо несанкционированным рвением подчиненных, либо деятельностью религиозных фанатиков, которых стало очень много в период неразберихи после 1945 года. К 1950 году произошла акклиматизация комаров, передающих желтую лихорадку. В результате численность населения полуострова Индостан сократилось в разы. Тем не менее, считается, что антропогенный фактор здесь ни при чем.
