Британский главнокомандующий в своих депешах не преминул превознести мужество своих потерянных батальонов и выставить эту чудовищную трагедию величайшей победой. В ходе июльского наступления было завоевано несколько миль бесполезной земли и взято в плен с десяток немецких солдат. В плен к немцам попало вдвое больше британцев, но в депешах об этом упоминать не стали.
Ужасающая природа этой невиданной катастрофы наружу просачивалась очень медленно. Британская цензура действовала весьма эффективно, и генералы, больше ни на что не способные, лгали великолепно. Ла-Манш позволял легко скрывать неудобные события от британской общественности. На британские войска это производило особенное впечатление. У солдат появлялось ощущение, будто они находятся в другом мире, весьма отличном от «дома», в мире войны, где жестокость и множество других ужасных вещей становятся нормой. В самом деле, эта чудовищная бойня была задумана и проведена не просто без бунтарских настроений, но даже без едва слышного ропота со стороны родителей, родственников, друзей и выживших товарищей. Сонмы жертв, павших понапрасну, так и не вызвали у народа желание роптать.
Командующие русскими армиями в Австрии, Армении и других странах объявляли о столь же дорогостоящих и героических победах, а немцы и австрийцы допускали в своих заявлениях самые немыслимые противоречия. Там тоже проигрывали достаточно чудовищно, хотя и в меньших пропорциях, чем их противники. В следующем году (1917) послушные, как всегда, англичане с немного улучшенной тактикой снова приступили к крупным наступательным операциям.
Но теперь во французских войсках проявилось движение пробуждающегося разума. Французские солдаты находились среди знакомых вещей, ближе к своим домам и в меньшей степени отрезаны были от подрывного влияния, чем англичане. Генерал Робер Нивель, в то время главнокомандующий французской армией, провел то, что Черчилль назвал «экспериментом», в результате которого погибло в общей сложности около двух тысяч человек. Речь шла о продвижении плотных масс пехоты по открытой местности под интенсивным огнем. Через час, как рассказал лейтенант Ибарнегарай (во время дебатов во Французской палате, июнь 1917), все они превратились в «сумасшедшую толпу», где утратился всякий порядок и стерлись отличия по званиям. Раненых было чуть менее 15 000, то есть в семь раз больше, чем убитых. Большинству пострадавших в течение трех дней не уделялось должного внимания. Это приводило к гангрене, ампутациям и тысячам смертей, которых можно было избежать. А потом пришло понимание, что и человеческому терпению рано или поздно наступает предел. Французская дивизия, которой приказали продолжать эту бессмысленную жертвенность, отказалась идти в бой. Черчилль сказал, что это «глубоко обеспокоило», доставило боль и привело в уныние каждого разумного сторонника войны. Это конкретное подразделение уговорили передумать. По словам Черчилля, в дальнейшем оно наравне с остальными участвовало в боевых действиях, но сам дух его сопротивления начал распространяться вокруг.
Следующим признаком пробуждающейся вменяемости стал крах гротескного русского самодержавия. Мы уже говорили об умственном и моральном упадке царизма в нашем общем исследовании вырождения монархии. Глубоко прогнившее правительство рухнуло в одночасье. Обширнейшую страну охватил хаос. В течение нескольких месяцев призрачные имитации западных революционеров, вдохновленные воспоминаниями о Французской революции и легендами о британской парламентской мудрости, оккупировали столицу. И все это происходило на фоне скопившегося за долгие месяцы категорического нежелания русского народа вести братоубийственную войну дальше. Тем не менее, первое республиканское правительство во главе с Александром Керенским, красноречивым политиком, имевшим юридическое образование, оказалось неспособным ни вести войну, ни положить ей конец. Стал распространяться приглушенный призыв к «миру путем переговоров» во всех воюющих странах. Это был крик, который не смогли заглушить ни самые строгие репрессии, ни самое тщательное сокрытие в прессе. Была предпринята попытка созвать что-то вроде мирной конференции радикалов в Стокгольме, а затем в России произошла вторая революция, которая привела к власти коммунистическую организацию; и потому, что не существовало никакой другой альтернативы, а еще потому, что она ясно и уверенно обещала мир – мир на любых условиях. Русские армии растаяли по одному лишь ее сигналу; люди устремились домой. Германские военачальники на Востоке обнаружили, что окопы перед ними никто не защищает, и со всей учтивостью приветствовали русских офицеров старого режима, спасаясь от запоздалого негодования собственных солдат.
В 1917 году человечество, казалось, начало пробуждаться и осознавать весь тот кошмар, что принесла ему масштабная бойня. Мятежи вспыхнули в шестнадцати французских армейских корпусах, было задействовано 115 полков. Избранные солдатские советы направили делегатов в Париж требовать разумного плана завершения боевых действий. По словам Пьера Лаваля, последнюю надежду отчаявшиеся солдаты возлагали на Стокгольм. Разочарование сделало жизнь невыносимой. Буря утихла, когда в войну вступили Соединенные Штаты. Державы, контролировавшие западный мир, получили возможность продвигать свои ужасные навязчивые идеи еще целый год.
«Картины войны» для потомков пером, карандашом и с помощью фотоаппарата посвящают целый том (XXI) трагедии русского пехотного корпуса во Франции. Пятнадцать тысяч русских были направлены туда в 1916 году. Их снарядили, вооружили и поставили на одну линию с французскими армиями. Многие из этих бедолаг едва ли улавливали разницу между французом и немцем, и предполагаемые цели войны находились далеко за пределами их понимания. Но они услышали о революции в своей стране и решили обдумать свое отношение к происходящим событиям. Они выбрали солдатских представителей и поставили на голосование вопрос о своем дальнейшем участии в войне. Это случилось прямо накануне «эксперимента Нивеля». Они выбрали то, что показалось им великодушием, и пошли в бой. Французское командование попросту использовало их в качестве пушечного мяса; около шести тысяч человек были убиты или ранены. Остальные взбунтовались. Французы окружили этих беззащитных людей и открыли по ним огонь. Фотографии с ужасающими подробностями этой бойни – в то время фотографии были припрятаны и обнародованы гораздо позже – приведены в уже цитированном резюме.
В течение года французы теряли уверенность в боевом духе своих людей и больше не отваживались проводить крупные наступательные операции, но их союзники бросили еще 400 000 человек в битву при Пашендейле против 300 000 немцев. Весной немцы предприняли широкое наступление на Западе, которое на начальных этапах развивалось успешно, а затем захлебнулось. Противники немцев, усиленные новыми армиями из Америки, через новую кровь добились ужасной окончательной победы. За последние девять месяцев конфликта было убито больше людей, чем за весь предыдущий год. С 21 марта 1918 года по 11 ноября того же года британцы потеряли 830 000 человек, французы и бельгийцы – 964 000, а немцы – 1 470 000. В Европу прибыло два миллиона американцев, но из них в боевых действиях фактически приняла участие лишь половина. Американские потери составили не менее 350 000 человек. Португальский и другие контингенты также внесли свой вклад в список погибших, но точную численность этих незначительных сил мы сегодня назвать не в состоянии.
Это грубый анализ военных действий того времени. Но «картинам войны» посвящены три тома, пожалуй, самые ужасающие среди всех остальных. В этих трех томах изложены различные детали боевых действий, во время которых пострадало и погибло множество людей. Эти три тома, как микроскопические срезы в книге анатомических образцов, показывают нам, как из выбранного тканевого кусочка формируется текстура целого. Выбранные другими людьми, маленькие фигурки увеличивались, писали, разговаривали или несли фотоаппарат, чтобы представлять безымянные миллионы, не оставившие никаких записей. Мы располагаем историями о людях, на несколько дней оставленных между своими и неприятельскими траншеями, мучимых жаждой и задыхающихся от зловония, что источала их собственная разлагающаяся плоть. И все-таки эти люди выживали, чтобы поведать нам свои истории. Мы располагаем историями о тех, кто падал на груду гниющих мертвецов и неподвижно лежал там, задыхаясь. И о тех, кого травили газом. Сами газовые смеси становились весьма разнообразными. Даже если человеку каким-то чудом посчастливилось выжить после газовой атаки, он навсегда оставался инвалидом. Мы располагаем описаниями грубой хирургии того времени и психических расстройств, посредством которых ум убегал от реальности. Также имеются ужасающие фотографии изувеченных людей, безликих, искалеченных, гротескно искаженных, и автобиография ослепшего («В ожидании моего приветствия» Фрица Шиффа, 1923). Десятки тысяч этих несчастных фрагментов человечества следовало надежно спрятать в специально отведенных учреждениях и держать там до самой смерти; таких ужасающих, жалких и безнадежных. Мир забыл о них прежде, чем те умерли.
