Немногие из нас смогли бы сейчас составить даже краткий обзор Великой войны. Имена таких генералов, как Хейг, Китченер, Френч, Жоффр, Фош и Людендорф, и сражения, подобные битвам при Танненберге, Марне, Сомме, Пасендале, Фолклендских островах, Ютланде и многие другие, сегодня ничего не значат и не должны ничего значить для обычных граждан. Они даже не знают, был ли Фош французом или немцем. Больше склоняются к последнему мнению. Не знают, кто выиграл и кто проиграл, и, по большому счету, им на это наплевать. У наших граждан отсутствует мало-мальский интерес к этому вопросу. Бои были однообразны. Почти все командиры являлись скучными и непривлекательными личностями и выполняли утомительную, изматывающую работу. Большинство спланированных ими военных операций на практике оказались чрезвычайно глупыми и крайне запутанными как в замысле, так и в исполнении. Можно с таким же успехом слушать, как ребенок, путаясь в словах, бесконечно долго рассказывает о тонкостях карточной игры, в которую играл или воображал, что играет, как и читать мемуары – слишком часто переполненные самооправданием, личными обидами и злобой. Слабые и блеклые, но огромные и очень далекие от нас трагедии. Эта борьба, которая должна была ошеломить потомков, почти полностью стерлась в умах, кроме нескольких специализированных, и едва ли более ярка сейчас в нашем коллективном сознании, чем битвы Пелопоннесской войны или кампании и завоевания Тамерлана. В ней не было ничего такого, что могло бы сравниться с первостепенным историческим значением и стратегическим великолепием гигантских военных концепций Чингисхана, занимающими сегодня свое неотъемлемое место в нашей общеобразовательной программе.

Не остается ничего лучше, чем заглянуть в страстное повествование о Мировом кризисе Уинстона Черчилля. Там можно найти весь стереотипный расцвет героизма в истории XIX века с британской точки зрения; «историческая драма» в изобилии, сосредоточенном на одной из самых бдительных личностей этого конфликта. Черчилль проявлял энергичную наивность, которая до сих пор придает его истории искупительное очарование. Он обладал бесчувственностью тринадцатилетнего ребенка. Для него солдаты были не более чем игрушечными солдатиками, и он любил опрокидывать их целыми рядами. Он наслаждался войной. Воспринимал себя и всех ныне забытых генералов и государственных деятелей в этой войне с мальчишеской серьезностью. Он выносил мрачные суждения об их трагических глупостях, щедро раздавал комплименты и обвинения, часто в самой любезной манере, убежденный, что пишет для восхищенного и объятого завистью потомства. Дескать, те будут читать и приходить от каждой фразы в восторг. Черчилль был одним из тех, кто верит, что, рожая детей, создает аудиторию. Его ввел в заблуждение собственный трепет от чтения самим же им написанной истории. Он не только измерил для нас огромную пропасть между менталитетом его времени и нашим, но и позволил нам преодолеть эту пропасть с веселым и всепрощающим сочувствием.

Менее привлекательный дух проявился в мемуарах таких деятелей, как Людендорф, Бюлоу, Клемансо, Фишер, Фош и им подобных. Война стала величайшим событием в жизни большинства этих людей, и, по-видимому, впоследствии они никогда не могли думать ни о чем другом. В них не возрождалась невинность Черчилля, его интерес ко всему окружающему, подобный вечно юному любопытству шустрого терьера. Все эти деятели на склоне лет принялись яростно писать, и никакое проклятие не могло бы обрушиться на них с той же страстной силой. Взрослые… и все же недостаточно развитые люди – в сущности, такие же взрослые, как престарелые шимпанзе. Они ни при каких обстоятельствах не могли претендовать на такую же пользу для школьника, какую принес Черчилль. В их морщинистых подлостях и уродливой зависти, в грубом энтузиазме, искренней кровожадности и ненависти присутствовал настоящий ужас. Большинство их взаимных обвинений слишком непонятны, чтобы представлять сейчас хоть малейший интерес. Злоба и болтовня остаются злобой и болтовней, даже если пропитаны кровью. Самый доступный образец для современного читателя – это жизнь и дневники фельдмаршала Генри Уилсона, худощавого неприглядного человека, обладавшего бесконечной энергией и гигантским тщеславием. Именно он привел к катастрофе. Его историю легко найти в последнем издании серии «Исторические документы», богато иллюстрированном и обильно снабженном комментариями. С ним связаны блестяще презрительные замечания современника Уилсона, сэра Эндрю Макфейла и более научный анализ Стивена Фрейдхайма, говорящего об Уилсоне как о высшем типе «солдатского ума».

Для более мрачных реалий войны существует обширная и унылая литература. За последние пятнадцать лет Историческое бюро собрало для потомков изображения войны, сделанные с помощью ручки, карандаша или фотоаппарата. Каждый должен увидеть эти странные и невероятные примеры выносливости, бессердечности, преданности и безумного мужества, чтобы понять, на какие крайности толкают человека суровые силы социального принуждения.

Что касается ранних томов, то они в основном посвящены психологии более чем наполовину цивилизованных граждан Атлантических и североевропейских государств, внезапно сброшенных в пучину разрушения. На первом этапе мы видим ликующие толпы, запрудившие улицы столичных городов, потоки молодежи, которая возвращается с работы, чтобы «присоединиться»; и все это происходит на фоне лишенной воображения свирепости и героизма. Затем начались первые боевые контакты, деревни охватило пламя, раздалась пальба по зевакам, потому что их принимали за шпионов или партизан, пришло осознание ужаса и накатили мощные волны страха, завоеватели вторглись, а местные жители под их натиском стали уходить, и толпы беженцев, бредущих неизвестно куда, заполонили дороги. Грохот винтовок, пулеметов и орудий и бодрая предприимчивость наступающих армий перешли в фазу поражающего всякое воображение насилия и лишений. Новая война была совершенно не похожа ни на одну из предыдущих. Французы на своем восточном фронте пошли в атаку с огромной силой, в яркой униформе, вдохновленные «Марсельезой». Их перебили. За три недели потери составили треть миллиона человек. Немцы численностью более миллиона человек хлынули через Бельгию. Их остановили, ошеломив, почти что у самого Парижа. На фотографиях изображен очаровательный как детская улыбка пейзаж восточной Бельгии, Франции и Восточной Пруссии в июле 1914 года, и та же сельская местность пару месяцев спустя – разорванная, избитая, изрытая траншеями, оскверненная окровавленными телами, сотрясаемая стонами бесчисленных грязных, голодных, изможденных, измученных невыносимой жестокостью человеческих существ.

По полосам соприкосновения противников распространялись боль и смятение. «Зоны боевых действий» простирались от Северного моря до Альп и по всей Восточной Европе. Огромные территории, где каждый дом обратился в руины, каждое дерево – в расщепленный ствол, где миллионы людей, скорчившись, перемещались по траншеям, как крысы, а разорванные снарядами мертвецы лежали непогребенными. Днем и ночью избыточная энергия спекулятивной экономической системы, лишенная какого бы то ни было выхода из-за предубеждений и жестких исторических традиций, комкалась под градом снарядов и при непрерывном уничтожении человеческих жизней.

Доселе не испытанное новое оружие войну расширяло и усиливало. Аэроплан и примитивный дирижабль могли проникать глубоко во вражеский тыл и атаковать гражданское население в городах. Мы видели, как бомбы разносят в клочья городские постройки того времени, обращая в прах и прикованных к постели стариков, и беспомощных младенцев в колыбелях. Мы видели охваченные паникой толпы, ищущие укрытия в подвалах и тоннелях. На ранних стадиях воздушной войны использовались только взрывчатые вещества, но затем появились усовершенствованные газовые бомбы. Для тех, кто не участвовал в боевых действиях и жил в тылу, помимо взрывов авиационных бомб, пламени и разрушений, добавилось мучительное удушье.

Очень интересной новинкой Великой войны была подводная лодка. Сначала ее использовали против боевых кораблей, а затем обратили против любых морских судов. У нас имеется яркое описание того, как «Лузитанию» атаковали без предупреждения и потопили. Утонули 1198 мужчин, женщин и детей. По меркам того времени это был великолепный и роскошный корабль. Тогдашние писатели нашли в случившемся зловещую символику. Свет, комфорт и уверенность погрузились в ночную пучину отчаяния и безнадежности. Многим тогда казалось, что все достижения цивилизации образца XIX века отправились на дно вслед за «Лузитанией».