– То есть время от времени?

– О! Это точно так, как читать книгу, когда бодрствуешь. Но при этом вы еще и ВИДИТЕ события. Как будто смотришь на картинку, движущуюся по бумажной странице.

– Но книга при этом все еще там?

– Да, неизменно. Ну, то есть я так думаю, что она всегда пребывает там.

– А вы, часом, не делаете пометок, проснувшись?

– Сначала не делал. Теперь делаю.

– Сразу же?

– Я вроде как стенографирую… У меня скопилась целая куча ТАКИХ пометок.

Он присел на столешницу моего камина и выразительно посмотрел на меня.

– Значит, теперь вы мне все рассказали.

– Да.

– Даже не знаю, что и сказать.

– Сомневаюсь, мой дорогой друг, что кто-то, кроме меня, способен это понять и оценить по достоинству. Вы ведь не видели того, что я написал. Я сам с трудом могу прочитать написанное спустя неделю или около того. Но в последнее время я свои записи начал переписывать.

– Какая в том польза?

– Видите ли, – продолжал он, расхаживая по моей комнате. – Если это… реальность, то в мире нет ничего важнее этого. Но у меня ведь нет доказательств! Вообще никаких. Ну а что насчет вас? Вы верите, что такое возможно?

– ВОЗМОЖНО? – я задумался. – Я склонен думать, что да. Хотя, чем именно все это может быть, я сказать затрудняюсь.

– Никому, кроме вас, я об этом рассказать не могу. Никак нельзя. Очевидно, мои критики заявили бы, что я сошел с ума или того хуже, что я – обманщик. Только подумайте, какой бы разразился скандал! Посмотрите на Оливера Лоджа. Посмотрите на Шарля Рише. Это разрушило бы и мою работу, и мою репутацию. И все же, знаете ли, это такая достоверная информация… Я говорю вам, что искренне в это верю.

– Если бы вы записали хоть что-то… Мне хотелось бы увидеть хоть одну вашу заметку.

– У вас будет такая возможность.

Он, действительно, смог убедить меня в том, что ему интересно мое мнение. «Самое худшее в этом то, что я неизменно верю во все, что он ни расскажет. Все равно, как если бы это был я, а не он».

Доктор не прислал мне ни строчки, но когда я в следующий раз встретил его, а это было в Берне, он передал мне пухлую папку с бумагами. Позднее в моем распоряжении очутились еще две. Большинство страниц исписаны карандашом, некоторые – чернилами, и около пятидесяти напечатаны, вероятно, под его диктовку. Он попросил меня о них позаботиться, внимательно прочитать, сделать отпечатанные копии и вернуть ему оригиналы. Нам обоим следовало подумать о целесообразности анонимной публикации. Те или иные события могли бы подтвердить или, напротив, опровергнуть изложенные в этой истории различные утверждения и таким образом саму историю либо похоронить, либо ярко высветить ее подлинность.

А потом он умер.

Умер совершенно неожиданно после экстренной операции. Какой-то случайный вывих, связанный с выраженным искривлением позвоночника, привел к острому кризису.

Как только я услышал о смерти доктора Рейвена, тотчас же поспешил в Женеву, где рассказал о книге сновидений его наследнику, мистеру Монтефьоре Рено. Я в большом долгу перед этим джентльменом за его любезность и мгновенное понимание ситуации. Он приложил огромные усилия к тому, чтобы собрать воедино все возможные обрывки уникального материала и предоставить все это в мое распоряжение.

Вскоре к трем папкам, которые доктор Рейвен успел передать мне, присоединилась еще одна, содержащая целую кипу бумаг, исписанных от руки. Очевидно, это касалось той самой Истории. Четвертая папка хранила материалы, которые составляют заключительную часть настоящей работы. Страницы даже не были пронумерованы, но именно они послужили материалом для предпоследней части, которой предстояло стать моей собственной компиляцией. Похоже, доктор Рейвен записывал свои впечатления от книги сновидений как мог, до того, как память о приснившемся истончалась, и, поскольку он намеревался переписать все это сам, то не особенно заботился о восприятии потенциального читателя. Материал предназначался исключительно для собственного его пользования. Скорее, это можно было назвать неким ассорти из фактов и измышлений, приготовленным на скорую руку. Этакая игра ума для избранных. Пунктуация обозначалась пробелами. Нередко под одним словом подразумевалось целое предложение или даже абзац. Примерно треть материала уже была представлена в виде рукописей и печатных страниц в папках. Это был мой Розеттский камень. Если бы не эти указания, не думаю, что мне удалось бы расшифровать остальное. Как бы то ни было, я обнаружил, что никак невозможно составить плавное повествование, целиком состоящее из фрагментов с четкими вступительными и заключительными положениями. Некоторые отрывки выходили довольно ясными, а затем приходили путаница и расплывчатость. Я переписал все, что мог, и заполнил пробелы там, где они показались мне совершенно безнадежными. Мне хотелось бы думать, что в целом я составил более или менее внятный рассказ о ходе событий во времена противостояния и изменений в Мировом правительстве между 1980 и 2059 годами, когда так называемая Воздушная диктатура по всему миру уступила место Современному государству. К моменту публикации Истории оно все еще должно процветать – там, в будущем. Читатель найдет в Книге обширные пробелы, вернее, значительные сокращения, но ни одно из них не оставляет сомнений в основных чертах того, как консолидировался мир.

А теперь позвольте мне сказать еще несколько слов о реальной ценности этого странного «Плана будущего».

Определенно, некоторые соображения противоречат идее о том, что История – всего лишь плод воображения блестящего публициста. Я выставлю эти заметки перед читателем, но не стану оказывать на него давление. Со временем История получила несколько очевидных подтверждений. Последняя часть записок датируется двадцатым сентября 1930 года, все остальное написано еще раньше. И, тем не менее, текст прямо намекает на смерть Ивара Крюгера и на похищение ребенка Линдберга весной 1932 года, на полеты Моллисона в том же году, на обсуждение долга Америке в декабре 1932-го. Что касается 1933-го, то предсказаны и приход к власти Гитлера в Германии, и вторжение Японии в Китай, и победа Франклина Делано Рузвельта на президентских выборах в США, и лондонская Всемирная экономическая конференция. Эти ожидания мне сложно объяснить. Не думаю, что они обладают некой природой, которая позволяла бы их предсказать. Это не те события, какие можно вывести из какой-либо предыдущей ситуации. Откуда Рейвен мог о них знать в 1930 году?

Еще меня беспокоит другая мысль, которая, вероятно, в гораздо меньшей степени будет беспокоить читателя, – это тот непреложный факт, что у доктора Рейвена не было никаких причин меня мистифицировать. Ни на земле, ни на небесах не существовало ничего, что могло бы сподвигнуть его солгать мне о том, каким образом этот материал попал к нему или с какого-такого источника он его переписал.

С учетом этих соображений, думаю, всякий согласился бы, что написание Истории доктор Рейвен преднамеренно избрал в качестве выхода своей творческой энергии. Согласился бы и с тем, что это действительно художественное произведение покойного сотрудника Женевского секретариата с необычайными возможностями для формирования суждений о тенденции развития тех или иных событий. Или, иначе говоря, пророчество, провозглашенное в квазивдохновенном настроении. В стиле, в котором написана История, узнается неповторимый язык доктора Рейвена. Но помимо этого встречаются в тексте разные слова, появления которых разумно было бы ожидать через сто семьдесят с лишним лет. С другой стороны, проявленное отношение противоречит публичным высказываниям доктора Рейвена. Сама идиома высказанной мысли явно ему не принадлежит, каким бы ни было ее выражение. Либо некое видение превзошло истинные убеждения доктора, либо что-то оказало подавляющее действие, вырвавшись на поверхность. Так какой же она будет, эта История?

Должен признаться, что в первые дни работы, когда во мне еще теплилась догадка, что речь идет всего лишь об умозрительной разминке, у меня возникло искушение дополнить текст доктора Рейвена подробными комментариями. Меня обуяло игривое настроение. В результате эта вздорная идея отняла у меня несколько месяцев, а сами мои заметки стали значительно толще его Истории. Когда я их пересмотрел, то пришел к выводу, что многие из них весьма суетливы и навязчивы, и буквально единичные, вероятно, смогут быть полезными умному и хорошо информированному современному читателю. Чем больше привлекала доктора эта книга, тем больше, вероятно, он делал пометок для себя самого. И чем меньше он ценил те или иные фрагменты, тем меньше склонялся к тому, чтобы придавать какую-либо ценность массе попутных разъяснений. Мои комментарии могли бы оказаться такими же раздражающими, как карандашные пометки, которые нет-нет да и находишь в книгах публичных библиотек. Даже окажись История просто сборником домыслов, все равно это стало бы неслыханной дерзостью. Если бы в этом сказалось что-то большее, чем спекуляция, дополнения и в этом случае следовало бы воспринимать не иначе, как дерзкие выпады. В конце концов, все накопленные посторонние измышления я выбросил.