Мне представляется, что значительная толика нашей английской застенчивости имеет своей основой преувеличенную осторожность. Мы подозреваем другого человека в своих собственных моральных шероховатостях. И часто сдерживаем себя, доводя дело до неискренности. Возможно, я – всего лишь опрометчивый человек с острым пером, но я так же осмотрителен и уклончив, как и любой другой из моих соотечественников, когда дело доходит до общественных отношений. Я нашел что-то почти грубое, очень неделикатное в прямой атаке доктора Рейвена на мои идеи.

Вне всяких сомнений, он хотел поговорить о моих идеях. Но, по крайней мере, в равной степени ему хотелось поговорить и о его собственных. У меня возникло подозрение, что на самом деле он пришел ко мне, чтобы громко озвучить их и услышать, каковы они на слух, используя меня в качестве некоего одушевленного резонатора.

Тогда он назвал меня Дилером Очевидного и повторял эту не очень лестную фразу неоднократно, при каждой нашей встрече.

– Ваши недостатки, – сказал он, – это не что иное, как божий дар. Быстрая, но не точная память на нюансы, хорошее понимание пропорций и отсутствие терпеливого отношения к деталям. Вы спешите, опрометью несетесь к целому. Как, должно быть, деловые люди возненавидят вас, если когда-нибудь о вас услышат! Они, несомненно, подумают, что вы – ужасный болван! Знаете, какие неприятности вас ожидают, и все равно двигаетесь в этом направлении! Сложности – это их жизнь. А вы пытаетесь от этих сложностей увильнуть. Вы – стриптизер, чертовски нетерпеливый стриптизер. Я бы тоже стал стриптизером, если бы у меня не было работы, требующей ежедневного напряжения всех моих сил. Но это действительно необычайно освежающе – проводить редкие часы досуга в вашей компании.

Читатель должен простить меня за мой эгоизм. Да, я цитирую его комментарии о себе. Но они чрезвычайно необходимы, если мы хотим прояснить мои отношения с доктором Рейвеном и проникнуться духом этой книги.

На самом деле я представлял собой отдушину для определенной душевной избыточности доктора, которую до сих пор ему было трудно в себе подавлять. В моем присутствии он мог позволить себе сбросить с плеч как Баллиол, так и министерство иностранных дел, а позднее и Секретариат Лиги Наций. Позволить себе ненадолго уйти в самоволку. Он мог бы стать восточноевропейским космополитом, каковым и являлся по своей природе и происхождению, а я стал бы для него воображаемым собутыльником, бесстыдным приятелем, своего рода интеллигентной задницей, его Ватсоном. Мне должны были понравиться такие отношения. Я привык к его экзотичности, к его экстравагантным жестам. Я все больше и больше сочувствовал его раздражению и огорчению по мере того, как разворачивалась конференция в Версале. Мое инстинктивное недоверие померкло в виду пылающей энергии его интеллектуального любопытства. Мы обнаружили, что прекрасно дополняем друг друга. У меня наготове было ничем не замутненное воображение, а у него – глубочайшие знания. Вместе мы отправились в умозрительный загул.

Среди других безусловно одаренных и оригинальных друзей, кто изредка оказывает мне честь, приходя поболтать, был мистер Данн. Много лет назад он изобрел один из первых и самых «непревзойденных» самолетов. С тех пор только и делает, что культивирует невероятное количество весьма тонких размышлений об отношении времени и пространства к сознанию. Особенно любимым у Данна стало измышление, что мы способны (некоторым странным образом) предвидеть будущее, и он привел ряд замечательных наблюдений, подтверждающих этот постулат, в своем известном исследовании «Эксперимент со временем». Эта книга опубликована в 1927 году, и я нашел ее настолько привлекательной и вдохновляющей, что написал о ней пару статей, которые разошлись по всему миру. Это было так захватывающе свежо!

Среди тех, кто видел мой отзыв об «Эксперименте со временем» и прочитал саму книгу, а затем написал об этом мне, был доктор Рейвен. Обычно его общение со мной состояло из кратчайших заметок. Например, он сообщал, что скоро будет в Лондоне, или о смене адреса, или, напротив, спрашивал о моих передвижениях и так далее; но на сей раз расщедрился на довольно-таки длинное письмо. По его словам, опыт Данна не являлся чем-то принципиально новым. Доктор Рейвен сказал, что мог бы многое добавить к рассказанному в книге и даже РАСШИРИТЬ данное исследование. Промежутки некоего «ожидания» между сном и бодрствованием – эксперименты Данна касались главным образом мгновенных предчувствий, настигающих нас в момент дремоты между бодрствованием и забвением – не обязательно должны представлять собой мелкие заботы завтрашнего дня или следующей недели; они могли иметь и куда большую дальность. Если, конечно, у вас имелась привычка мыслить дальновидно. Но все это происходило во дни, когда скептицизм зло гримасничал перед жадным суеверием толпы. Общественный долг состоял в том, чтобы воздерживаться от опрометчивых заявлений о надуманных подозрениях. Было очень сложно отличить научные доводы от беспочвенных фантазий. Это получалось сделать разве что только в собственном уме. Выказывая слишком живой интерес к подобного рода изысканиям, можно было загубить собственную репутацию!

Пустившись в глубокомысленные обобщения, доктор внезапно оборвал свое письмо… будто он намеревался сказать гораздо больше того, что было сказано.

Появившись в Лондоне, он неожиданно заглянул ко мне в кабинет и чистосердечно признался:

– Это дело Данна. Не мое.

– Что вы имеете в виду? – опешил я.

– Он нашел способ улавливать мимолетные видения между бессознательным сном и бодрствованием.

– Тут я с вами согласен.

– Он держит блокнот у кровати и записывает свой сон, как только просыпается.

– Таков его метод.

– И он обнаруживает, что какая-то часть его сновидений – иногда довольно явно – предвосхищает то, что придет ему в голову в реальности через несколько дней, недель или даже лет.

– Что ж, таков уж он есть.

– Ничего подобного!

– Но почему?

– Все эти игры – ничто по сравнению с тем, чем я занимаюсь уже долгое время.

– Вот как?

Он уставился на корешки моих книг. Забавно. Не так-то легко застать доктора Рейвена в растерянности.

– Поясните, – настаивал я.

Он повернулся и посмотрел на меня с выражением скепсиса, которое затем превратилось в слабую улыбку. Казалось, он собирается с духом.

– Как бы подступиться к этой теме? Поверьте же, что, кроме вас, этого не узнает никто. В течение последних нескольких лет, время от времени – между сном и бодрствованием – я, по сути, читаю грандиозную книгу. Несуществующую книгу. Книгу сновидений, если хотите. Это всегда одна и та же книга. Всегда. Это – История!

– Из прошлого?

– О прошлом. О, да! Истинная правда! Там много чего есть о прошлом. Очень много такого, о чем я прежде и понятия не имел. Эта книга заполнила множество пробелов в моих знаниях. Например, очень необычные события произошли в Северной Индии и Центральной Азии. И это все продолжается. И продолжается, и продолжается.

– Продолжается?

– Переходит в настоящее. А потом следует далее.

– Куда? В будущее?

– Совершенно верно.

– Это… Это БУМАЖНАЯ книга?

– Там… гм… не совсем бумага. Отчасти похоже на ту газету вашего друга, Бранлоу. Не вполне печать, какой мы ее знаем. Очень живые и яркие карты. И довольно легко читается, несмотря на странные буквы и орфографию.

– Возможно ли?..

– Да, я знаю, что все это – сущий вздор! – сказал он и, немного помолчав, добавил: – Но выглядит до ужаса реально!

– Вы переворачиваете страницы?

Он на мгновение задумался.

– Нет, не переворачиваю. Это бы меня разбудило.

– Значит, это просто продолжается само по себе?

– Да.

– До тех пор, пока вы это осознаете?

– Пожалуй.

– А потом вы просыпаетесь?

– Вот именно.

– И вы всегда ЧИТАЕТЕ?

– В большей степени.