— Ну что? Как там?
— Пока никак, — мрачно ответил я, глядя сквозь лобовое стекло на вычурную золотую вывеску. — Но мы их разорвём.
Сосед удивлённо моргнул, явно не ожидая от меня такой эмоциональной реакции. А я вдруг поймал себя на мысли, что эта спесивая дама из салона умудрилась сделать то, чего не удавалось многим: она меня по-настоящему, по-человечески взбесила. И теперь это дело перестало быть просто рутинным процессом. Оно стало делом чести для Верховного Трибунала.
Виктор высадил меня у подъезда, а сам отправился на поиски свободного парковочного места. Я направился к спасительной двери парадной, предвкушая тишину, но путь мне преградило стихийное собрание.
Возглавляла этот дворовый трибунал Марина. За её спиной переминались с ноги на ногу ещё несколько жильцов, чьи лица выражали крайнюю степень гражданской озабоченности.
— Илья! — торжественно провозгласила Марина, преграждая мне дорогу. — А мы тебя ждём. Это — наш актив. Инициативная группа.
Активисты дружно закивали.
— Мы хотим обсудить нашу стратегию, — заявила Марина. — Как мы будем бороться с реновацией?
— А вы готовы? — спросил я.
— Готовы! — уверенно ответил сосед из первого подъезда, имени которого я не знал, но помнил, что все в доме называли его Семёныч, и что был он человеком среди соседей уважаемым.
— Потому что житься нам теперь не дадут! — подключился худощавый мужик из нашего подъезда. — Уже сегодня диверсия была.
— Какая диверсия? — спросит я. — Ну-ка давайте подробнее, что случилось?
— У нас всю первую половину дня воды не было: ни горячей, ни холодной! — ответил худощавый. — Поди, Юлиан что-то мутит.
— Да никакая это не диверсия, дядь Паш! — отмахнулась Маринка. — Я с сантехником разговаривала. Они канализацию прочищали, пришлось воду перекрыть.
— Так и было, — подтвердила бабка. — Какая-то сволочь в нашем подъезде несколько пачек сигарет в унитаз смыла, вот канализация и забилась.
— И вправду сволочь, — согласился дядя Паша. — Сигареты в унитаз. Кстати, Илья, у тебя сигаретки не будет?
— Нет, — ответил я и мысленно добавил: «Я их утром в унитаз смыл».
Стало стыдно. Невероятно стыдно. Но кто ж знал, что этот смыватель окажется не универсальным? Многое ещё мне предстояло узнавать об этом мире.
— Так что, обсудим стратегию? — слова Марины вывели меня из раздумий.
— Стратегия не возникает из воздуха. Она вырабатывается по ходу процесса, — терпеливо ответил я. — Для начала мне необходимо детально посмотреть документы, которые…
— А чё тебе их смотреть, Илюх? — вдруг бесцеремонно вклинился в разговор скрипучий, насмешливый голос.
Из-за спин активистов вынырнул щуплый, взъерошенный мужичок. Память реципиента мгновенно выдала справку: дядя Петя, четвёртый этаж, местный эксперт по всем вопросам мироздания.
— Будто ты в них хоть что-то понимаешь, в бумагах этих! — радостно закончил он.
Марина вспыхнула:
— Пётр Николаевич, в каком смысле? Илья, вообще-то, юрист!
Дядя Петя обидно и раскатисто расхохотался.
— Да какой он юрист? Смех один! Бумажки перекладывать. Вот мой племянник, Лёха — вот это юрист! Международного класса, между прочим!
Активисты, как по команде, потеряли ко мне всякий интерес и с благоговением повернулись к дяде Пете. Магическое словосочетание «международного класса» подействовало на аборигенов гипнотически.
— Он такие дела выкручивал! — воодушевлённо вещал дядя Петя, размахивая руками. — Банки нагибал! Кредиты безнадёжные списывал! Нефть туды-сюды гонял, только контракты шелестели!
— Пётр Николаевич… — робко подал голос кто-то из толпы. — А ты можешь с ним поговорить? За наш дом?
— А чё я-то? — гордо приосанился дядя Петя. — Сами поговорите. Он у меня сегодня в гостях совершенно случайно оказался, вареники лопает. Лёха! — вдруг истошно завопил он, задрав голову и сложив руки рупором. — Лё-о-оха! Выходи!
В окне четвёртого этажа материализовалась жующая рыжая физиономия. Субъект посмотрел на толпу внизу, неопределённо кивнул и скрылся в недрах квартиры.
Буквально через минуту подъездная дверь с тяжёлым лязгом распахнулась. На крыльцо, лениво вытирая губы тыльной стороной ладони, ступил специалист по международному праву и нефтяным контрактам. Светило юриспруденции предстало пред дворовым судом в пёстрой рубахе-гавайке, небрежно расстёгнутой на груди, и широких шортах до колена.
— Привет, граждане! — поприветствовал он публику, окинув собравшихся снисходительным, почти отеческим взором. — Говорят, сносят вас?
— Да вот… сносят, — нестройно, с робкой надеждой ответила толпа, взирая на рыжего спасителя.
— Не парьтесь, вообще не беда! — беспечно заявил Лёха. — В таких делах что главное? Главное — знать нужных людей.
— А вы-то… знаете? — с придыханием спросил кто-то из задних рядов.
Лёха самодовольно усмехнулся, поправив воротник гавайки.
— Обижаете! Конечно, знаю. Занесём кому надо, и всё — забудут про ваш дом. Как пить дать забудут. Ровно на пять лет.
— А почему только на пять? — нахмурилась Марина, в которой деловая хватка начала понемногу брать верх над слепым трепетом перед авторитетом.
— Ну как же, — Лёха назидательно поднял палец. — Потом же новый генплан примут, то да сё, перераспределение городских бюджетов. Но вы не отчаивайтесь, мы и там вопрос решим! У нас вон годами дома стоят, числятся аварийными, и ничего — живут люди, не тужат! Так что не переживайте, граждане, я за вашим домом присмотрю.
— Занесём кому надо, говорите? — мой голос прозвучал негромко, но почему-то заставил Лёху слегка напрячься и перестать теребить воротник рубахи. — Это очень интересная правовая позиция, коллега. Позвольте уточнить детали? Куда именно вы планируете… заносить?
Лёха смерил меня снисходительным взглядом, но в его глазах мелькнула лёгкая неуверенность. Он явно не ожидал, что кто-то посмеет задавать вопросы по существу.
— Ну как куда? — он хохотнул, пытаясь сохранить лицо перед активистами. — В эту… в Архитектуру, ясен пень. Главняку ихнему. У меня там кенты.
— В Главное управление архитектуры? — я вежливо приподнял бровь. — Поразительная осведомлённость. Вот только Архитектура не занимается решениями о сносе и расселении. Они согласовывают фасады и красные линии. Решение о Комплексном развитии территории принимает Межведомственная комиссия при городской администрации, а реализует Департамент управления имуществом.
Толпа активистов замерла. Марина медленно повернула голову к Лёхе.
— Да это одно и то же, чё ты докопался! — Лёха слегка покраснел и отмахнулся, но уже без прежней вальяжности. — Суть-то ясна! Бабки решают всё. Одному занесём, он сам с кем надо поделится. Главное — начать, а там разберёмся.
— Допустим, — я кивнул с ледяным спокойствием. — А что насчёт вашего обещания, что про дом «забудут на пять лет» до нового Генплана?
— Ну да, — буркнул Лёха, переминаясь с ноги на ногу. — Пятилетка, планы меняются…
— Генеральный план города утверждается на двадцать лет, а не на пять, — отрезал я, и мой уверенный тон заставил дядю Петю испуганно вздрогнуть. — Более того, если решение о КРТ уже принято и дом внесён в списки под снос, механизм запущен. Никто про него не «забудет». По закону на проведение торгов и выбор застройщика даётся от шести до двенадцати месяцев. Если вы возьмёте у соседей деньги, обещая им пять лет спокойствия, через полгода к ним приедет бульдозер.
— Малый риск есть всегда, — согласился Лёха. — Но кто не рискует… у тех дома сносят.
— К нам приедет бульдозер, — повторил я. — А к вам — Следственный комитет.
При упоминании Следственного комитета Лёха совсем поник и про риск почему-то говорить не стал. А я обвёл взглядом притихших жильцов и сказал:
— Уважаемые соседи. То, что вам сейчас предлагают, юридически квалифицируется по двум статьям. Для вас — статья двести девяносто первая: дача взятки. До пятнадцати лет лишения свободы. А для… Алексея, — я посмотрел на съёжившуюся гавайскую рубаху, — статья сто пятьдесят девятая: мошенничество. Потому что никому он ничего заносить не будет. Он просто положит ваши деньги себе в карман, а когда придут приставы, скажет, что «не срослось».
