Не потому, что ей нужна была защита.

Она всю жизнь справлялась сама.

Но никто из людей с властью раньше не произносил это так. Не мягко, не неловко, не после того, как ей приходилось самой доказывать, что её можно уважать. Марк не спасал её вместо неё. Он ставил границу там, где она должна была стоять всегда.

— Варвара Андреевна сегодня сделала для проекта больше, чем некоторые подразделения за месяц обсуждений, — продолжил он. — Её текст, её стратегия и её выступление на переговорах повлияли на решение партнёров. Если у вас есть профессиональные замечания к её работе, вы оформите их письменно, с аргументами. Если замечаний нет, обсуждать её внешность вы не будете. Ни в коридоре, ни в переговорной, ни в личных сообщениях на рабочих устройствах.

Кирилл сглотнул.

— Понял.

— Я не закончил.

Кирилл снова замер.

Марк перевёл взгляд с него на Оксану.

— Завтра к десяти вы оба направите Алле Сергеевне письменные объяснения. До конца недели пройдёте дополнительный инструктаж по деловой коммуникации. И пересмотрите материалы кампании «Северного сияния» на предмет подобных скрытых оценок. Если там найдётся хоть одна формулировка, которая делит людей на «подходящих» и «неподходящих» по внешнему виду, отвечать будете лично.

Оксана кивнула.

— Да, Марк Романович.

— Свободны.

Они ушли быстро.

Очень быстро.

Коридор опустел.

Варя всё ещё держала папку так крепко, что край впился в ладонь. Она смотрела не на Марка, а на окно в конце коридора, где отражались они двое: он — высокий, строгий, почти неподвижный; она — яркая, пышная, с поднятым подбородком и глазами, в которых опасно щипало от злости, стыда и чего-то ещё, чему она пока не хотела давать имя.

— Варвара Андреевна, — сказал Марк уже другим голосом.

Тише.

Она быстро улыбнулась.

Слишком быстро.

— Что ж, пункт о человеческом лице компании неожиданно получил практическое применение.

Он не улыбнулся.

— Не надо.

Варя замерла.

— Что?

— Шутить сейчас, если вам не смешно.

Она сглотнула.

Между ними повисла пауза — не деловая, не безопасная, не такая, которую можно закрыть остротой.

Варя отвела взгляд.

— Вы нарушили своё правило невмешательства.

— Да.

— Осознанно?

— Да.

— Это надо будет внести в регламент.

— Внесём.

Она всё-таки посмотрела на него.

Марк стоял рядом, и в его лице не было жалости. Спасибо ему за это. Жалость Варя бы не выдержала. Там было другое: сдержанное, тяжёлое уважение и злость, которую он держал не на неё, а за неё.

Это было так непривычно, что у неё снова захотелось пошутить.

Но он попросил не надо.

И она не стала.

— Спасибо, — сказала Варя.

Просто.

Без бантика из иронии.

Марк кивнул.

— Вы не обязаны отбиваться от этого одна.

Варя медленно вдохнула.

— Я привыкла.

— Придётся отвыкать.

Слова были сказаны спокойно, почти сухо.

Но почему-то именно от них у неё внутри что-то дрогнуло сильнее, чем от всей его защиты минутой раньше.

Варя посмотрела на него и впервые за всё время не нашла готовой реплики.

Марк тоже молчал.

А потом из конференц-зала донёсся голос Степана:

— Марк? Тебя ждут у лифтов.

Момент оборвался.

Марк не сразу повернулся на голос. Сначала он посмотрел на Варю, словно проверяя, стоит ли она твёрдо.

— Я подойду позже, — сказал он, не повышая голоса.

— Там Крайнов, — ответил Степан из-за поворота. — Он хочет обсудить следующий шаг.

Марк всё ещё смотрел на Варю.

— Вы сможете вернуться в зал?

Она выпрямилась.

Вот это уже было знакомо.

Работа. Плечи назад. Подбородок выше. Дышать ровно.

— Конечно.

— Варвара Андреевна.

— Да?

— Не «конечно», если нет.

Она усмехнулась. Уже почти по-настоящему.

— Осторожно, Марк Романович. Это звучит как забота.

Он выдержал её взгляд.

— Тогда запишите как нарушение пункта 7.3.

И ушёл к лифтам, оставив Варю в коридоре с папкой, сбитым дыханием и пугающе ясной мыслью: она больше не могла делать вид, что Марк Громов для неё просто строгий босс с тяжёлым характером и красивым жилетом.

Потому что строгие боссы не говорят: «Вы не обязаны отбиваться от этого одна» .

И уж точно не заставляют после этой фразы сердце вести себя так, будто оно никогда не подписывало корпоративный регламент.

Варя вернулась в зал с лицом человека, который только что выиграл важный бой и совершенно не рад тому, что кто-то видел, как у него дрожали руки.

Она шла ровно. Папку держала крепко. Улыбка была на месте — не слишком широкая, не слишком усталая, как раз такая, чтобы любой коллега, партнёр или случайный свидетель решил: с Варварой Плюшкиной всё в порядке, она просто на минуту выходила и вернулась такой же яркой, собранной и язвительной, какой её привыкли видеть.

Варя сама почти в это поверила.

Почти.

Пока не увидела своё отражение в стеклянной двери конференц-зала.

Платье сидело как надо. Волосы не растрепались. Помада не подвела. Подбородок держался гордо, плечи — прямо, взгляд — уверенно. Всё было на месте, кроме одного: в глазах стояло слишком много того, что она не успела спрятать.

Злость.

Стыд.

Благодарность.

И что-то ещё — самое неприятное, потому что оно не поддавалось ни шутке, ни деловой формулировке.

Марк Громов защитил её.

Не как начальник, выполняющий процедуру. Не как человек, которому надо сохранить красивый имидж после презентации. Не как стратег, внезапно решивший, что «человеческое лицо компании» нужно срочно показать в коридоре.

Он встал рядом и сказал то, что Варе всю жизнь приходилось говорить самой.

Профессиональная пригодность оценивается по работе. Не по внешности.

Она слышала эти слова снова и снова, пока шла к своему месту. Они звучали спокойно, твёрдо и опасно хорошо. Настолько хорошо, что внутри всё никак не могло решить, нужно ли благодарить, злиться или немедленно закрыться на все внутренние замки.

Потому что защита — странная вещь.

Если тебя защищают правильно, от этого не становится слабее. Но если ты слишком долго привыкала справляться сама, даже правильная защита может задеть место, которое болит именно потому, что к нему никто раньше не относился бережно.

— Варь, — тихо позвала Лиза, когда Варя опустилась на стул рядом с ней. — Что случилось?

Варя положила папку на колени.

— Ничего.

Лиза посмотрела на неё так, как могла смотреть только Лиза Корнеева: без доверия к слову «ничего» и с явным намерением провести внутренний аудит чужого лица.

— У тебя «ничего» сейчас выглядит как «если кто-нибудь спросит ещё раз, я превращу его в приложение к служебной записке».

— Я просто устала.

— Это не усталость. Это смесь «я кого-то сейчас укушу» и «пожалуйста, не спрашивайте, почему».

Варя медленно повернула к ней голову.

— Лиза, у тебя отчёты.

— У меня глаза.

— Опасное сочетание.

— Что произошло?

Варя хотела ответить. Правда хотела. Лиза была не просто подругой — она была тем редким человеком, рядом с которым Варя иногда позволяла себе не быть смешной. Но слова застряли. Не потому, что она не знала, что сказать. Сказать можно было многое: Оксана с Кириллом обсуждали её внешность. Марк услышал. Марк вмешался. Марк сказал, что она не обязана отбиваться одна. Марк посмотрел так, будто злится не на неё, а за неё.

Вот только если произнести это вслух, всё станет слишком настоящим.

А настоящее требовало реакции.

С ним нельзя было просто красиво пошутить и уйти пить кофе.

— Потом, — сказала Варя.

Лиза не стала давить. Только кивнула и подвинула к ней стакан воды.

— На.

— Я не…

— Просто возьми.

Варя взяла.

И тут заметила Степана.