У самой двери переговорной её догнал Артём из отдела продаж — высокий, улыбчивый, всегда пахнущий дорогим парфюмом и уверенностью человека, который умеет продать даже комнату без окон как «пространство для внутреннего роста».

— Варя, — тихо сказал он, — это было гениально.

— Спасибо. Напиши это в характеристике, когда меня будут выводить из здания.

— Думаешь, всё настолько плохо?

— Артём, Марк Романович однажды заставил переделать буклет, потому что на фото ребёнок слишком весело держал воздушный шар.

— Почему?

— По его мнению, шар отвлекал от архитектурной концепции.

Артём посмотрел на неё с уважением, в котором уже читалось: «Я рад, что не я».

— Удачи.

— Спасибо. Передай потомкам, что я боролась.

Лифт открылся бесшумно, как дорогая ловушка.

Варя вошла внутрь и нажала кнопку сорокового этажа.

Там находился кабинет Марка Громова.

Сороковой этаж в компании называли Олимпом. Не официально, конечно. Официально он назывался «административный уровень». Но все знали: чем выше этаж, тем меньше там случайных людей и тем больше ковров, по которым страшно ходить на каблуках. На сороковом этаже даже воздух казался другим — более дорогим, более строгим и совершенно не склонным к мемам.

Лифт ехал слишком быстро.

Варя смотрела на своё отражение в зеркальной стене и пыталась решить, какое выражение лица лучше подходит женщине, которая только что сделала генерального директора корпоративной легендой.

Испуганное? Нет. Слишком скучно.

Раскаявшееся? Возможно, но ей мешала честность: мем был смешной.

Деловое? Да, если бы деловое лицо не выглядело на ней как попытка кота притвориться аудитором.

В итоге Варя выбрала нейтральное выражение: «я признаю факт произошедшего, но не готова добровольно отдать премию без борьбы».

Двери открылись.

Сороковой этаж встретил её тишиной, светлым камнем на полу, стеклянными стенами и приёмной, где за идеально пустым столом сидела Елена Викторовна — секретарь Марка Громова. Женщина, способная одним взглядом заставить курьера извиниться за погоду.

Елена Викторовна подняла глаза.

— Варвара Андреевна.

— Елена Викторовна.

Они посмотрели друг на друга с вежливостью двух дипломатов, между странами которых только что начался конфликт из-за картинки в чате.

— Марк Романович ждёт, — сказала секретарь.

— Прекрасно, — ответила Варя. — Я тоже. В некотором смысле.

Елена Викторовна едва заметно моргнула. В её мире это, вероятно, считалось бурной эмоциональной реакцией.

— Проходите.

Варя подошла к огромной двери из тёмного дерева. На секунду остановилась, вдохнула и постучала.

— Войдите, — прозвучало изнутри.

Голос Марка Громова был ровным, низким и таким спокойным, что Варе захотелось вернуться в лифт и поехать куда угодно. В бухгалтерию. В архив. В Подольск. На дно таблицы Excel.

Она открыла дверь.

Кабинет генерального директора был похож на своего хозяина: дорогой, строгий и без единой случайной детали. Панорамные окна во всю стену. Большой стол без бумажного хаоса, без личных фотографий, без кружек с надписями вроде «лучший босс». Кожаные кресла. Полки с архитектурными макетами. На стене — карта проектов компании. Всё говорило: здесь принимают решения, от которых у людей появляются ипотеки, дедлайны и нервное уважение.

Марк Громов стоял у окна спиной к двери.

Чёрный костюм сидел на нём безупречно. Широкие плечи, прямая спина, тёмные волосы, чуть тронутые светом из окна. Даже молчал он так, будто это было частью стратегии.

Варя закрыла дверь и остановилась в трёх шагах от стола.

— Марк Романович, — сказала она.

Он медленно повернулся.

Вживую Марк Громов всегда производил странный эффект. На фото он казался красивым, но холодным. Вживую — опасно живым. У него были резкие черты лица, внимательные серые глаза и тот тип сдержанности, за которым чувствовалась сила. Не театральная, не показная, а привычная. Как будто мир давно понял: с этим человеком лучше договариваться до того, как он сам начнёт задавать вопросы.

Сейчас он смотрел на Варю так, будто она была пунктом повестки, который внезапно начал танцевать на столе.

— Варвара Андреевна, — произнёс он.

— Да.

— Вы понимаете, зачем я вас вызвал?

— У меня есть несколько версий, — сказала Варя. — Но все они начинаются со слов «мне очень жаль».

Его взгляд не изменился.

— Вам жаль?

Варя выдержала паузу.

Вот здесь можно было сыграть безопасно. Опустить глаза. Сказать, что это нелепая случайность. Что картинка предназначалась не для общего чата. Что она глубоко сожалеет, осознаёт, готова понести, впредь не допустит, приложит усилия и вот это всё, чем в корпоративном мире принято устилать путь к прощению.

Но Варя вдруг ясно поняла: если она сейчас начнёт изображать дрожащий листик, Марк Громов её не пожалеет. Он вообще не выглядел человеком, который высоко ценил дрожащие листики. Скорее, он сразу поручил бы кому-нибудь выяснить, почему листик дрожит в рабочее время.

— Мне жаль, что я отправила мем в общий чат, — сказала она. — Это было непрофессионально. Он предназначался одному человеку.

— То есть сам мем вас не смущает?

Варя посмотрела на него.

— Как автору мне сложно быть объективной.

В кабинете стало очень тихо.

Где-то далеко, за стеклом и бетоном, город продолжал жить своей жизнью: машины ползли по проспекту, люди спешили по делам, кто-то наверняка покупал кофе, не подозревая, что в сорока этажах над землёй женщина по фамилии Плюшкина только что решила не врать генеральному директору.

Марк медленно подошёл к столу и взял планшет. На экране, конечно же, был тот самый мем.

Он развернул планшет к ней.

— Это вы сделали?

— Да.

— В рабочее время?

— В лифте.

— На корпоративном устройстве?

— На личном телефоне.

— Но отправили в корпоративный чат.

— Здесь спорить не буду. Технически мой телефон проявил карьерные амбиции.

Марк поднял на неё глаза.

— Вы всегда шутите, когда нарушаете рабочую дисциплину?

— Нет. Иногда я шучу до.

— Варвара Андреевна.

— Простите.

Он отложил планшет.

— Вы работаете в отделе корпоративных коммуникаций. Ваша задача — поддерживать деловую репутацию компании и её руководства.

— Да.

— И вы отправляете двумстам восьмидесяти шести сотрудникам изображение, где генеральный директор выставлен человеком, чья улыбка требует согласования.

— Триста одиннадцати, — тихо поправила Варя.

— Что?

— В общем чате триста одиннадцать участников. Двадцать пять из них, кажется, внешние подрядчики с прошлой конференции. Я не горжусь этой деталью, просто точность важна.

Марк смотрел на неё несколько секунд.

Варя впервые заметила, что у него есть привычка слегка прищуриваться, когда он решает, раздражает его человек или удивляет. Возможно, в её случае шло внеплановое совещание сразу двух вариантов.

— Вы понимаете масштаб?

— Понимаю.

— Последствия?

— Примерно.

— И всё же стоите здесь и уточняете количество участников?

— Вы сами любите точность, Марк Романович. Я стараюсь соответствовать корпоративной культуре.

Его лицо осталось бесстрастным.

Но Варя поклялась бы, что в глубине серых глаз что-то дрогнуло. Не улыбка. Нет, до улыбки там было как до летнего отпуска в январе. Но едва заметная трещина в идеально ровном льду всё же появилась.

Марк сел в кресло и указал на стул напротив.

— Садитесь.

Варя села.

Кресло оказалось слишком удобным для места, где решалась судьба её зарплаты. Это было нечестно. Человек должен страдать на жёстком стуле, если его увольняют. А тут мягкая кожа, приятная посадка и вид на город, словно кабинет намекал: «Наслаждайтесь последними минутами стабильности».

— Сколько вы работаете в компании? — спросил Марк.

— Один год и восемь месяцев.