Немцы не побежали. Не заорали в панике. Они просто упали в снег, перекатились в сугробы, рассредоточились вдоль дороги и открыли ответный огонь. Пулеметы застрочили с флангов, сбивая снег с брустверов траншей на склоне холма, в которых заняли позиции ополченцы.

— Перекати поле, чтоб их! — воскликнул Васильев, продолжая смотреть в бинокль. — Не бегут под шрапнелью. Видно, что привычные.

— Похоже, ветераны, товарищ майор, — согласился Сабуров. — На фронте не первый месяц.

Третье орудие батареи Сазонова выстрелило картечью по цепочке солдат, пытавшихся обойти высоту с юго-запада. Там находился овраг, по которому можно было подобраться поближе к батарее, оставаясь в мертвой зоне. Картечины скосили еще половину отделения немцев на входе в него, но остальные залегли за валунами и начали отстреливаться из пулемета. Еще два немецких пулеметчика расположились в сугробах на противоположном фланге, возле деревенской околицы. Несмотря на потери, вражеская пехота продолжала атаку. Цепи немцев побежали к траншеям, а у них в тылу прямо у дороги разворачивались легкие полевые пушки и минометы, которыми немецкие артиллеристы собирались поддержать свою пехоту.

— Сазонов, бей по их огневым позициям! Не давай разворачивать артиллерию! — крикнул Васильев в трубку.

Но батарея стреляла редко, берегла боеприпасы. К тому же, не все снаряды попадали точно. А немецкие легкие пушки и минометы уже рассредоточились и открыли огонь по высоте.

— Выполняю, товарищ майор! — голос Сазонова доносился от орудийных позиций в паузах между залпами и разрывами. — Но снаряды кончаются. У нас на каждое орудие — по пять шрапнельных и по три фугасных осталось.

Майор ответил:

— Береги для короткой дистанции. Пусть подползут ближе.

Тут и немецкие снаряды начали взрываться вокруг. Они еще не попадали, но ложились с каждым залпом все точнее. Васильев собрался попросить помощь. Но телефон молчал, а связист доложил:

— Обрыв, товарищ майор! Провод перебило!

Васильев выругался. Он высунулся из-за бруствера с биноклем, чтобы оценить обстановку, — и тут же пуля чиркнула по каске, сбив ее набок. Он поймал шлем, нахлобучил обратно, перебежал к соседнему окопчику, куда Сабуров и радист уже тащили переносную рацию и запасные батареи питания.

— Немцы атакуют высоту 209 целым батальоном! — заорал Васильев в микрофон, вызвав штаб, как только радист настроил радиосвязь, как надо. — Плотно нас обложили, а снарядов на батарее мало. Пришлите подкрепление!

С холма стреляли не только пушки. Били и минометы с закрытой позиции. Стреляли и пулеметы. Но немцы не бежали в атаку. Достигнув ближних подступов, они поползли, постепенно продвигаясь вперед под огнем. Наступали не в лоб, а грамотно, с флангов. Две штурмовые группы по сорок-пятьдесят человек обходили высоту с севера-запада и с юго-запада, прячась за складками местности. В это время основные силы немецкого батальона залегли у дороги и вели плотный огонь, прижимая ополченцев к земле и отвлекая огонь на себя.

— Хотят связать боем и окружить, — сказал майор Васильев, глядя, как немцы на фланге у оврага перебегают от сосны к сосне.

— Отступать надо, товарищ майор, а то скоро окружат и ворвутся сюда, как только снаряды у нашей батареи кончатся, — предложил Сабуров.

— Нельзя отступать, — отрезал Васильев. — За нами — железная дорога. К югу — разъезд, к северу — станция, за станцией — штаб и госпиталь с ранеными. Если мы отступим, немцы рассекут всю нашу оборону надвое, отрежут отряд лейтенанта Горчакова на разъезде и начнут штурм Вертерхово. Так что отступать мы не имеем права.

Он подозвал командира пулеметного взвода, коренастого старшину с перебитым носом, которого звали Костя-Зверь — за то, что в лагере поймал и сожрал живую крысу.

— Зверь, бери свой пулемет и еще два. Иди на левый фланг, где выход с оврага. Займи оборону по краю и держись там, сколько сможешь. Если немцы оттуда пройдут — расстреляю лично.

— Не пройдут, товарищ майор, — оскалился Зверь. — Или я, или они.

Он схватил трофейный пулемет «МГ-34» и побежал в сторону южного ската, пригибаясь под пулями. Двое других пулеметчиков и несколько «вторых номеров», — молодые парни, которых Васильев даже не запомнил по именам, — потянулись за ними с ящиками лент.

Бой разгорался. Немецкие минометы, уцелевшие после залпов батареи с холма, открыли огонь с закрытой позиции за деревней. Мины падали хаотично, но плотно — одна рванула в десяти метрах от блиндажа, засыпав землей раненых, вторая угодила в окоп, где сидели трое ополченцев.

— Санинструктора! — заорал кто-то.

Маша, которую временно прикомандировали к отряду Васильева, пригнувшись, перебежала к окопу. Ей не нужно было приказывать. Она услышала крик, схватила сумку и побежала, не чувствуя холода, не слыша свиста пуль. В окопе лежали двое — одному осколком разорвало живот, второй, совсем молоденький, смотрел на оторванную руку и тихо, без звука, открывал рот.

— Тихо, тихо, — сказала Маша, накладывая жгут. — Сейчас, родной, сейчас.

Она работала быстро, механически, не глядя на лица, чтобы не заплакать. Сзади кто-то закричал по-немецки — коротко, отрывисто, по-командирски. И сразу же огонь усилился: пулеметы ударили с двух сторон, перекрестно.

На батарее кончались снаряды. Орудия стреляли с холма все реже. И, почувствовав это, немцы поперли в атаку с новой силой. Картечь, конечно, не была потрачена впустую, но имеющихся зарядов было совершенно недостаточно, чтобы перебить целый батальон. Тем более, что много выстрелов ушло на подавление вражеских пушек, минометов и пулеметов. На северной стороне немцы прорвались к первой траншее. И там завязался рукопашный бой, пошли в ход штыки, ножи, приклады и саперные лопаты. Костя Зверь на южном фланге еще держался, но его пулеметчики едва сдерживали натиск немцев, атакующих из оврага. Васильев понял, что без помощи уже не продержится.

— Сабуров, надо организовать контратаку, отбросить немцев с правого фланга! — крикнул Васильев, — бери взвод и заходи к немцам в тыл!

Сабуров тут же поднял бойцов из верхних окопов.

— Кидайте дымовые шашки! — заорал он. — Вперед!

Дым быстро заволок склон. Ополченцы заслонились этим дымом от вражеских пулеметов и с яростью рванули навстречу врагам. А немцы, ошеломленные неожиданным натиском, на мгновение замешкались. Пулемет их штурмовой группы замолк, когда в сторону пулеметного расчета полетели гранаты. Этого хватило, чтобы два десятка человек проскочили открытое место и скрылись в нижней траншее, перебив там немцев и снова заняв ее.

Васильев выдохнул. Посмотрел на часы. Они держались уже полтора часа. Этого оказалось достаточно, чтобы дождаться помощи. И она проявилась уже в следующую минуту, когда из-за холма со стороны железной дороги с криком «Ура!» выскочила рота окруженцев из резерва Жабо. Обрушившись на немцев с правого фланга, они отбросили неприятеля к деревне Ключики. С другого фланга подоспели десантники капитана Кравченко. И опасность прорыва немцев к железной дороге удалось купировать.

Машу убили, когда она тащила четвертого раненого. Ополченцы отбивали контратаку немцев у оврага, где Костя Зверь держал оборону со своими пулеметчиками. Раненых было много — человек пятнадцать, не меньше. Маша перевязывала их в траншее, за штабелем ящиков из-под снарядов. Она работала быстро, молча, только губы едва шевелились — то ли молитву читала, то ли считала пульс.

Когда немцы в очередной раз пошли в атаку, пулемет Зверя захлебнулся — кончились ленты. И тогда немцы ворвались в траншею. Маша успела вытащить одного раненого, перекинуть через бруствер. Второго — уже тащила, когда пуля вошла ей в спину. Шальная. Неприцельная. Такая подлая пуля, которая всегда убивает внезапно.

Она упала лицом в снег, не выпуская из руки лямку от волокуши. Раненый, тот, которого она тащила, пополз дальше сам, волоча перебитую ногу. А Маша осталась лежать. И снег вокруг нее розовел, наливаясь теплом, которое уходило из тела вместе с жизнью.