Пес поднял морду, зевнул, показав клыки. Посмотрел в глаза. И Ловец невольно скинул ему свое возмущение действиями противника. А потом сразу уловил и знакомую ответную волну — не слова, но мысли и образы.

«У немцев аналитики из старых вояк, — пришла мысль. — Такие многое могут понять из наших действий. Они просто вычисляют, сопоставляя факты. И они понимают, чего мы хотим добиться и куда нацеливаемся. Потому и ставят засады на всех возможных направлениях».

Ловец кивнул псу, словно тот сказал это вслух.

— Ковалев, сейчас отдохни пару часов, а потом — снова в разведку. Я с вами пойду. Поменяем план. Пойдем не к Милятино, а в другую сторону. Выйдем к верховью речки Баскаковка. Попробуем оттуда разведать подходы к Зайцевой горе со стороны хутора Калуговский и озера Бездон. Сделаем крюк восточнее.

Ковалев сказал:

— Там же незамерзающая трясина, товарищ майор. Даже на лыжах не пройти.

— Значит, будем ползти, но пролезем, — Ловец был непреклонен. — Главное, что немцы нас там пока не ждут.

Клавдия не спала вторые сутки. Тени под глазами стали черными, как пороховая гарь. В импровизированной процедурной, отгороженной наскоро шторой из простыни, она накладывала швы на рану очередного бойца, находившегося без сознания из-за кровопотери, когда вошла Полина.

Она встала рядом. Стояла и молчала, скрестив руки на груди и глядя на Клавдию.

— Хорошо шьешь, — сказала Полина. — Как на фабрике.

Клава ответила сдержанно:

— Училась в Смоленске. Окончила курсы медсестер.

— Я тоже училась. В Москве. В мединституте. Да не закончила учебу. Пошла добровольцем в санинструкторы после второго курса. Меня война всему научила. — Полина помолчала. — Ты его любишь?

Клавдия на миг замерла. Потом продолжила шить, медленно и аккуратно, не желая отвечать. А Полина продолжала:

— Ты знаешь, Клава, о ком я говорю. О Ловце. О Коле. Я его знала до тебя. Мы познакомились под пулями на фронте возле деревни Иваники. А когда он меня из немецкого плена достал, я думала, что он — ангел. А он просто командир. Храбрый, отважный, но который иногда смотрит сквозь людей. И только на тебя он глядит иначе. А ты, небось, планы на него строишь?

Клавдия подняла глаза. В них не было ненависти, были лишь усталость и решимость, когда она проговорила:

— Я не собираюсь с тобой соревноваться, Полина. У нас война. Его могут в любой момент убить. Меня — тоже. И тебя. Какие планы? Просто надо держаться друг за друга, а не выяснять вопросы, которые сейчас не имеют смысла.

Полина кивнула.

— Да, так легче выжить. И, знаешь, я поняла, что выбирать из нас двоих будет все равно он, — Полина вдруг улыбнулась, криво, одними уголками губ. — Я пробовала разлюбить. Не получается.

Она подошла ближе и сказала:

— Иди отдыхай, Клава. Я подменю. И поешь там еды трофейной в комнате у девочек. А то свалишься. И мне будет некого ревновать, — Полина снова криво улыбнулась. — Война войной, а женщина всегда женщиной остается.

Снег продолжал идти. Облака затянули все небо и нависали низко. Март 1942 года выдался совсем не весенним. Долгая военная зима никак не желала отступать из-под Вязьмы. Это и спасало пока от авианалетов. Но немецкая атака началась в этот день не с бомбежки.

Бронепоезд «Panzertriebwagen Nr. 72», который немцы называли «Толстый Фридрих» за его медлительность, издали напоминал сцепку из огромных утюгов. Он вальяжно выполз со стороны станции Милятинский завод, когда мартовский день подходил к полудню. Первым его увидел старший сержант Валерий Козырев, дежуривший у разъезда Завальный на трофейной зенитке «8,8 cm FlaK 18/36/37», больше известной, как «ахт-ахт».

Настроение у сержанта-артиллериста было хорошим, даже благодушным. Он отдохнул и подкрепился трофейным немецким пайком. И с утра Козыреву, попавшему в окружение еще с октября, казалось, что после такой славной победы, как та, что случилась сегодняшней ночью, немцы оправятся не скоро. Да и погода была нелетной. А значит, за его дежурство возле зенитного орудия не должно произойти ничего плохого. Но только он свернул цигарку, как замер, обнаружив перемену в пейзаже.

Из молочной снежной дымки выдвигалась из леса серая туша. Две бронеплощадки с башнями от танков «Pz.IV», на каждой — по 75-мм короткоствольной пушке и по пулемету. Между ними — паровоз, обшитый бронелистами, с зарешеченными окнами кабины. Сзади — открытая платформа, где стоял наспех закрепленный тросами «Pz.III», а за ним — вторая бронеплощадка с зенитной пушкой и прожектором. Впереди бронепоезд толкал платформу с запасными рельсами на случай подрывов путей и их ремонтов.

— Господи… — прошептал Козырев. — Бронепоезд немецкий ползет…

Он бросил цигарку, крутанул наводку зенитки, закричал, не дожидаясь команды от вышестоящих командиров:

— Огонь! Быстрее, вашу мать!

Первый снаряд ударил под острым углом в бронированный бок паровоза. Толстая сталь накладной брони выдержала — только искры посыпались и черная полоса осталась, когда произошел рикошет. В ответ, заметив замаскированную позицию зенитного орудия на краю леса в том месте, где начинались запасные пути разъезда, ударили обе башни.

«Бум! Бум!» Фонтаны мерзлой земли взметнулись в тридцати метрах от зенитки. Осколки застучали по щиту, заставив Козырева пригнуться.

— Целься по паровозу! Бей в стыки между бронелистами! — заорал подбежавший лейтенант Горчаков, командовавший обороной, пока вышестоящие командиры отсыпались после ночного боя.

Горчаков подозвал радиста, тут же доложил в штаб, развернутый в Вертерхово. Он понимал: сейчас решится все. Если бронепоезд прорвется, то разнесет всю оборону, перебьет бойцов в траншеях возле железной дороги, а потом двинется дальше на штурм Баскаковки. Тут как раз и в той стороне началась стрельба. Из Баскаковки по радио сообщили, что немецкая пехота пошла в атаку с запада, пытаясь прорваться к высоте 209 со стороны деревни Ключики, пока бронепоезд сковывал силы у разъезда.

— Семенчук! — крикнул Горчаков, перебегая ко второй трофейной пушке. — Бронебойными!

— Нет бронебойных, тащ лейтенант! Остались только осколочно-фугасные! Сплошные «чемоданы»!

— Тогда подкалиберными! Что есть?

Семенчук заглянул в ящик, выругался, достал снаряд с красной полосой:

— Кумулятивные. Три штуки. Остальное — осколочные.

Лейтенант скомандовал:

— Три, так три. Заряжай по одному!

Немцы на бронепоезде действовали профессионально, без суеты. Офицер-артиллерист, который командовал башнями, не палил вслепую — он поджидал, когда зенитка Козырева выдаст себя дымом выстрела, и накрывал позицию залпом.

Первое попадание пришлось в расчет зенитки на третьем залпе. 75-мм снаряд разорвался прямо под щитом. Козырева и двоих заряжающих разметало в клочья, орудие опрокинуло, ствол согнуло, словно пластилиновый.

— Козырев! — заорал Семенчук от второго орудия, которое было замаскировано в полусотне метров от первого.

Козырев не ответил. Вообще никак и никто не подал голоса.

И тогда Семенчук доложил:

— Товарищ лейтенант, их больше нет! Первое орудие потеряно.

Горчаков стиснул зубы. Его заградительная артиллерия таяла на глазах. Из шести трофейных пушек, выставленных возле разъезда для отражения возможной атаки с южного направления, одну сразу потеряли вместе с расчетом. Правда, оставалась еще одна такая же зенитка и четыре полевых пушки по 75-мм. Но немцы только наращивали обстрел. И каждую минуту кто-то из защитников разъезда умирал.

— Огонь по паровозу! — кричал лейтенант. — Надо продержаться до подхода помощи!

Кумулятивный снаряд ударил в бронированный борт паровоза. Дым, искры, звон металла. Паровоз дернулся, чихнул паром, но двинулся дальше. Только скорость чуть сбавил.

— Есть! — обрадовался Семенчук. — Зацепили!

— Рано радуешься, — проговорил Горчаков, глядя в бинокль. — У них еще танк на платформе.