Вооружение у многих виднелось трофейное. В основном, немецкие карабины, но попадались и автоматы — немецкие «МП-40», и даже пара ручных пулеметов системы «Льюис», еще английские, времен интервенции, но приведенные в рабочее состояние умелыми партизанскими оружейниками. Лица у всех бойцов выглядели суровыми, обветренными, обрамленными солидными бородами. А глаза смотрели из-под густых бровей, тронутых инеем, цепко и колко. Сразу было видно, что идут люди, которые привыкли выживать в лесу, несмотря на самый лютый мороз. Поравнявшись с патрулем десантников, они сказали пароль, который рассеял последние сомнения: это пришли свои, партизаны из отряда «Северный медведь».

Вскоре обоз вплотную приблизился к лагерю. Передние сани остановились возле разбитых ворот у развалин караулки. Следом за передней частью обоза подошли еще несколько санных повозок, груженых мешками, ящиками, тюками. На некоторых стояли пулеметы «Максим» — старые, исцарапанные осколками, но надежные, с пулеметными лентами, уложенными в патронные коробки.

Первым с саней спрыгнул коренастый мужик в овчинном полушубке, перетянутом ремнями, с двумя немецкими гранатами за поясом и трофейным автоматом на груди. Густая черная борода, лицо в копоти, но глаза — веселые, молодые, несмотря на морщины вокруг них.

— Здорово, мужики! — крикнул он громко, чтобы слышали все. — Кто тут у вас главный?

Ловец вышел навстречу и представился:

— Майор Епифанов. Командир особого отряда НКВД Западного фронта.

— А мы из партизанского отряда «Северный медведь». Командир обоза я, капитан милиции Константин Яковлев, — мужик козырнул по-свойски, приложив ладонь к гражданской меховой ушанке. — Майор Жабо приказал прибыть сюда, привезти продовольствие, забрать пополнение из освобожденных военнопленных, эвакуировать раненых и согласовать с вами дальнейшие действия.

— Ждали, — Ловец пожал ему руку. — Проходите, располагайтесь, товарищ капитан милиции. Времени мало, скоро мы выступаем дальше. Раненых и освобожденных узников сдаем вам.

— Только мы еще фильтрационные мероприятия не закончили, — вставил Смирнов, который тоже вышел встречать прибывших.

— С этим успеется, — сказал Яковлев. — Сперва со всем остальным разберемся. Да и с разгрузкой надо управиться.

— А что это вы привезли? — поинтересовался въедливый Смирнов.

Яковлев объяснил:

— Так ведь нам сказали, что все узники освобождены, вот и привезли им одежду, обувь и еду.

Ловец приказал:

— Давайте к ангару. Груз там сгружайте. Трупы немцев уже оттуда вынесены.

Яковлев повернулся к обозу, скомандовал:

— Двигай к ангару! Там будет разгрузка!

Партизаны засуетились. Лошади зафыркали на морозе, протащив сани еще немного и подъехав, куда было сказано. Там сразу начали разгружать «гостинцы». Люди передавали друг другу мешки, ящики и тюки, которые привезли партизаны, заносили все внутрь.

Рекс и две другие немецкие овчарки крутились снаружи возле саней, обнюхивая грузы в ожидании угощений.

Тут к командирам подошел еще один партизан. Лет сорока, седина уже заметно пробивалась в его бороде, но смотрел не устало, а бодро и уверенно, даже с каким-то огоньком. Он сразу представился:

— Комиссар 2-го батальона партизанского отряда «Северный медведь», старший политрук Игнат Кузьмич Свекольников, — голос у него был хрипловатый, но ровный, без надрыва. — Как только получили известие, что наши красноармейцы освобождены из плена, так сразу собрали кое-что из наших запасов. Поделились одежонкой, обувкой, сухарями, махоркой. Главное — это люди наши, советские. Спасибо, что освободили их. Мы тоже не бросаем своих. Сражаемся за наш лес. Вот только, немцы в последнее время слишком распоясались. Думают лес наш покорить. Пора напомнить им, что лес — наш. И вы напомнили.

Тут и майор Васильев пришел к ангару и сразу обратился к Яковлеву:

— Здорово, Константин! Помнишь меня? Мы же пересекались уже, когда я с эскадроном в этих лесах ошивался. Ты меня тогда, помнится, фуражом выручил. Спасибо, что пришли.

— Здорово, майор! Как же не помнить такого человека? — ответил тот. — А ты, Михаил Семенович, я смотрю, теперь в пешем строю?

— Да вот, угораздило меня, — усмехнулся Васильев. — Лошадок у тебя не найдется лишних? А то у меня в отряде ополчения, что здесь из бывших узников собрал, есть несколько ребят из кавалерии. Если бы были лошади, то хоть дозорные разъезды организовать…

— Могу дать только пару старых кляч, — сказал Яковлев. — Но на таких в атаку не пойдешь. Только если к телеге пристроить.

— И то хлеб! — обрадовался Васильев.

Слух о том, что партизаны привезли одежду и еду, разнесся по лагерю мгновенно. Бывшие узники, которые еще час назад сидели в снегу под бомбежкой, кутаясь в рваные шинели, потянулись к ангару. Сначала робко, не веря своему счастью. Потом смелее, когда увидели, что их товарищи уже получают обновки.

— Братки! — кричал молодой парень, которого все звали Серегой. — Тут валенки дают! И даже сапоги! Настоящие! И шинели! И полушубки! И шапки!

Васильев, который взял на себя руководство раздачей, стоял у входа в ангар и командовал:

— По одному, не толпиться! Стройся в очередь! Называть фамилию, звание, размер обуви! Одежду получать по росту!

Люди выстраивались, смотрели на тюки с одеждой глазами, полными слез. Кто-то крестился, кто-то просто молчал, надеясь перестать мерзнуть.

— Товарищ майор, — обратился к Васильеву пожилой узник, — а нам всем хватит?

— Хватит, если без очереди не лезть, — ответил Васильев.

Старый боец взял в руки видавший виды крестьянский полушубок, потрогал овчину и тут же надел.

— Добрые люди, — прошептал он, — спасибо вам! Спасибо, что помогаете согреться.

Застегнув полушубок, он сунул ноги в валенки — не новые, но мягкие, теплые, с войлочными стельками.

— Хорошо-то как, — сказал он, вытирая глаза рукавом. — Хорошо, братцы!

Другие следовали его примеру. Молодые парни, глядя на старших, тоже не стеснялись, — натягивали телогрейки поверх грязных гимнастерок, надевали обувь на обмороженные ноги.

— А здесь еще и сухари раздают! — закричал кто-то у входа. — И махорку!

Это был старшина Шатунов, здоровый мужик, которого Васильев назначил в своем отряде старшим по интендантской части.

— Бери, только не наглей! — кричал он, протягивая очередные три сухарика из мешка какому-то парню. — Не жуй сразу, размочи в кипятке. А то зубы сломаешь, они заболят и придется выбивать. Врачей-дантистов у нас в этом лесу нету.

Следующий в очереди взял сухари, покрутил один в руке, понюхал.

— Откусывай потихоньку, — поучал Шатунов. — И держи во рту, пока не размокнет.

Он откусил маленький кусочек, начал жевать медленно, с улыбкой блаженства на лице.

— Привыкай, — усмехнулся Шатунов. — Теперь ты свободный человек. Значит, будешь есть свободно.

И тут кто-то крикнул:

— Даешь свободу от еды!

Впервые за долгое время в лагере раздавался смех. Не горький, не нервный — настоящий, искренний.

Отдельное удовольствие освобожденным доставляла махорка. Курящие узники, а таких было много, выстроились в очередь, нервно переминаясь с ноги на ногу.

— Не торопитесь, — говорил партизан, раздававший курево. — Всем хватит. Мы еще и с запасом взяли у немцев, когда склад захватили. Жабо приказал ни одного бойца без курева не оставлять.

— Спасибо этому вашему Жабо, — прошептал кто-то. — Вот уж точно добрый человек.

Они курили, кашляли, но улыбались. Улыбались так, как не улыбались за все время, проведенное в плену. Потому что курево для них было напоминанием о прежней жизни. О той замечательной довоенной поре, когда войны не было.

Когда суета с разгрузкой немного улеглась, а партизаны и десантники устроили небольшой перекус, комиссар Игнат Кузьмич Свекольников уселся у костра, разведенного между двумя штабелями бревен. Вокруг собрались бойцы — бывшие узники, партизаны и десантники.