Закрыл тетрадь.

Подошёл к окну.

За окном был тёмный хабаровский декабрь. Над городом висел низкий снеговой туман. На пристани мерцали газовые фонари. С реки доносилось редкое поскрипывание льда.

Я подумал, что у меня в этой жизни третий раз за год происходило одно и то же. В Артуре в марте погиб Макаров. В моей памяти. В этой жизни нет. В декабре прошлого года в Артуре погиб Кондратенко. В моей памяти. В этой жизни нет. И в феврале погиб Стерегущий. В моей памяти. В этой жизни нет.

Это были три случая, в каждом из которых я работал. Каждый раз через разных людей, разными ходами, по разной механике. И каждый раз с результатом. Я в моей советской жизни таким коэффициентом удачи не отличался. У меня в академии за тридцать лет были годы, в которые я ничего не выигрывал, и были годы, в которые я выигрывал помалу. Здесь, в этой жизни, у меня третий случай подряд. И я понимал, что это не моя удача. Это удача того дела, которое я делал. И удача людей, которые рядом со мной работали.

Это была мысль, которая мне у окна в декабрьский вечер пришла впервые. Что моё дело в этой жизни хорошее. Не в смысле «я молодец», а в смысле «оно хочет жить». Я в моей советской жизни занимался многим, и многое мне в руках не складывалось. А это в руках складывается. Значит, оно правильное.

Я отошёл от окна. Сел за стол.

В кабинет заглянул Северцов.

— Николай Иванович. От Гольдмана пакет.

— Давайте.

Северцов положил передо мной обыкновенный коричневый конверт. Из аптеки на Литейном. Я открыл.

В конверте было обыкновенное письмо от частного лица, в котором между строк, по нашей системе условных слов, лежало следующее.

Тот человек в Женеве, к которому я в августе послал деньги, получил мою тысячу через посредника в Цюрихе. Деньги были приняты. Тот человек попросил передать «старому русскому человеку» обыкновенную благодарность. Он также через посредника попросил, если у того русского человека есть желание, прислать на тот же адрес небольшую посылку с двумя книгами и одной статьёй из текущего номера их издания, чтобы тот русский человек мог получить представление о работе их кружка.

Гольдман писал, что книги и статью он лично пересылает следующим пакетом, через две недели.

В постскриптуме Гольдман добавлял одну строку.

«Николай Иванович. Тот человек у нашего посредника в Цюрихе спросил одну вещь, которую я Вам передаю с разрешения посредника. Он спросил: тот русский человек, который ему помог, он сам пишет, или только читает? Если пишет, посредник просил бы передать тому русскому человеку, что тот человек в Женеве был бы рад прочесть, что он пишет, обыкновенно по тем темам, которые тому русскому человеку интересны. Без всяких обязательств с обеих сторон. Я Вам этот вопрос передаю как он есть».

Я письмо прочёл два раза.

Потом ещё раз.

Я понял.

Тот человек в Женеве, получив мою тысячу рублей и моё краткое объяснение «от старого русского человека, который читает его работы и считает, что Россия нуждается в людях, пишущих ясно», заинтересовался. Не суммой. А самой фигурой того русского человека. И через посредника, обыкновенным деликатным образом, прислал мне обратное приглашение к переписке.

Это было у меня в этой жизни самое неожиданное за всю осень.

Я ему деньги послал как обыкновенному литератору в нужде. Я не ожидал, что он мне на это ответит. Я не ожидал, что он пригласит к переписке. Я не ожидал, что у него в Женеве будет такая степень одиночества и такая степень интереса к незнакомому корреспонденту из России, чтобы вот так, через посредника, протянуть руку.

Я долго сидел в кресле.

Потом встал. Подошёл к окну. Постоял. Сел обратно.

И принял решение.

Я ему буду писать.

Это, я понимал, был у меня самый рискованный из всех моих ходов за эти три года. Письмо к нему, даже через посредника в Цюрихе, даже без подписи, даже шифрованное, оставляло следы. Эти следы могли найти. Они могли быть прочитаны Плеве через два дня после отправки, если бы Плеве был жив. Они могли быть прочитаны Святополк-Мирским, если бы у него хватило воли таким делом заниматься. Они могли быть прочитаны Безобразовским кружком. Они могли быть прочитаны теми «третьими людьми», которые у меня в моих расчётах сидели за Безобразовым.

Это всё было.

Но было ещё одно. Этот человек у меня в моих будущих расчётах должен был стать председателем Совета министров новой России через восемь лет. У меня сейчас был шанс не дожидаться этих восьми лет, а начать с ним работу заочно с этого момента. Не вербовать его. Не направлять его. Просто переписываться. С анонимной русской фигурой, которая будет ему писать о своих наблюдениях за жизнью в России, со старческим тоном, без всякой партийности, как пишет обыкновенный пожилой человек, занятый думанием.

Это было то, что у Ленина в его теперешнем эмигрантском одиночестве было бы дорого. Это бы у него отложилось. Он бы у себя в голове, среди партийных писем и теоретических дискуссий, держал бы один особый ящик, в котором лежала бы моя переписка. Он бы её перечитывал. И когда через восемь лет я бы к нему пришёл лично, у него бы уже была картина того, кто я и как я думаю.

Это была подсадка, рассчитанная на восемь лет вперёд.

Я взял лист бумаги. Сел писать.

Первое письмо к нему было обыкновенное. Я в нём писал, что я благодарю за приглашение и принимаю его. Я в нём писал, что я пожилой житель приамурского края, по службе своей связанный с делами восточной нашей окраины, и что я читаю в свободное время разные русские и иностранные журналы, и что я к работам того кружка, о котором мне пишет посредник, отношусь со вниманием, хотя не во всём с ним согласен. Я в нём писал, что я в политическую переписку не вступаю и партийных мнений не высказываю, но я могу делиться своими наблюдениями за обыкновенной жизнью у нас на Дальнем Востоке: за тем, как у нас идёт мобилизация, как идут переселенческие работы, как живут крестьяне и казаки, как живут китайцы и нанайцы в нашем крае, как у нас работают школы и больницы. Если тому человеку в Женеве это интересно, я буду писать раз в полтора-два месяца, обыкновенным частным почтовым отправлением через посредника.

Подпись я под письмом не ставил. Только дату и место: «Россия, восток, декабрь четвёртого года».

Запечатал. Отдал Северцову на ночную отправку через гольдмановскую линию.

Это было моё самое тонкое из всего, что я в эту осень делал.

Январь пятого года начался у меня тяжело.

Первого января по новому стилю в Хабаровске стояли крепкие морозы, двадцать пять ниже нуля. У меня в кабинете печка топилась с пяти утра, и в комнатах всё равно было прохладно. Артемий приносил в кабинет подогретый плед, и я в нём сидел за работой до полудня.

Из Петербурга шли тревожные сводки. У Гапона на Путиловском заводе с конца декабря шла подготовка к массовому шествию. Гапон, как я знал по моей памяти, был фигура неоднозначная: формально священник, под охранкой Зубатова, фактически глава полусамостоятельного рабочего собрания, которое к январю превратилось в очень крупную силу. У него к началу января подписалось на петицию к государю около ста сорока тысяч человек. Шествие намечалось на девятое января.

Я знал, чем оно кончится. Я в моей советской жизни эту дату помнил наизусть. Войска перекроют доступ к Зимнему. Толпа дойдёт. Кавалерия и пехота откроют огонь. Тысяча убитых, может быть, две. Революция пятого года начнётся, и она пойдёт через всю империю.

Это в моей памяти стояло прочно.

В этой жизни у меня был месяц на то, чтобы попробовать переписать эту страницу. Не один, как с Макаровым и Кондратенко. С Гольдманом, с Северцовым, с моими петербургскими корреспондентами.

Я ещё в ноябре написал Гольдману подробное письмо с просьбой по возможности через его сеть выяснить намерения Гапона, его взаимоотношения с охранкой и его настрой по отношению к социал-демократам. Ответ от Гольдмана пришёл в середине декабря. Он писал, что Гапон сложный человек, что у социал-демократов с ним отношения колеблющиеся, что Гапон скорее всего готов привести шествие к государю, но плохо рассчитывает, как поведут себя власти. Гольдман писал, что у его кружка есть один канал на Гапона через рабочего по фамилии Соколов, и через этот канал можно попробовать передать что-то Гапону, если у меня есть к нему что сказать.