— Степан Осипович. Я Вам скажу прямо, как Вы просите. У меня к Вам разговор не служебный, а частный. Я Вам ничего не приказываю и ничего не советую. Я Вам говорю свои опасения. Что Вы с ними сделаете — Ваше дело.

— Хорошо.

— Я опасаюсь, что в ближайшие две-три недели Вы потеряете один из крупных кораблей по той же причине, по которой эскадра потеряла «Цесаревича», «Ретвизана» и «Палладу» в ночь на двадцать седьмое января. Не от боя. От мины.

Макаров посмотрел на меня ровно. Не моргнул.

— И как Вы это опасение строите?

— Я строю его на трёх вещах. Первая — Витгефт за две недели поднял у входа в гавань семнадцать мин. Он Вам это показал на карте. Это не разовая акция, это система: японцы каждую ночь подкладывают новые. Их минные катера базируются на южных островах. Полностью эту угрозу убрать мы не можем — для этого нужна постоянная блокада тех островов, а на блокаду у нас нет лёгких сил. Значит, остаётся выходить в море с расчётом, что на выходе мина может быть, и она будет ровно там, где её вчера не было.

— Дальше.

— Вторая — Вы по своей системе будете выходить часто. Это Ваш стиль, я Вашу книгу читал и знаю. Я Вас не оспариваю. Я только говорю: чем чаще Вы выходите, тем выше вероятность встретить мину. Не на пятидесятый выход, так на двадцатый, не на двадцатый, так на десятый, не на десятый, так на пятый. Это вопрос больших чисел.

— Дальше.

— Третья — Вы будете выходить — как Вы выходите по Вашей системе — не в строе, а во главе. То есть Ваш флагман не будет в середине эскадры, под прикрытием других кораблей, а будет головным. Это значит, что если эскадра наткнётся на мину, наткнётся на неё Ваш корабль. Не «Севастополь», не «Полтава». «Петропавловск».

Макаров долго молчал. Подул на чай.

— Николай Иванович. Я Вашу логику слушаю. Она безупречна. Я её Вам не оспариваю. Я её опровергаю одним вопросом.

— Спрашивайте.

— Вы хотите, чтобы я не выходил в море?

— Нет.

— Тогда чего Вы хотите?

— Я хочу, чтобы Вы выходили — но выходили иначе.

Макаров чуть прищурился.

— Иначе. Это как?

— Степан Осипович. Я Вам сейчас изложу. Это не моя выдумка. Это всё, в общем, есть в Вашей книге, в главах о тактике эскадренного выхода. Я только применяю Ваши же приёмы к нашей конкретной обстановке.

— Излагайте.

— Первое. Перед каждым выходом эскадры — три миноносца с тралами впереди эскадры, на дистанции двух кабельтовых, проверяют фарватер. Это удваивает время выхода, но снимает девяносто процентов риска. Витгефт это уже делает. Вы это можете утвердить как порядок.

— Это разумно. Принимаю.

— Второе. Флагман не идёт головным. Флагман идёт третьим в линии. Между ним и головным — два броненосца, лучше «Полтава» и «Севастополь», у них броня крепче. Если эскадра встретит мину, мина возьмёт головной корабль, не флагман. Вы можете потерять корабль, но Вы не теряете командование.

Макаров посмотрел на меня жёстко.

— Николай Иванович. Я Вам сейчас скажу одну вещь. Я в моей жизни никогда не шёл за чужой спиной. Я всегда впереди.

— Я знаю, Степан Осипович. И я об этом и говорю.

— О чём?

— О том, что Ваша привычка «всегда впереди» в нынешней нашей обстановке — это не доблесть, а ошибка. Это смею Вам сказать как старший по возрасту и как человек, который Вас ценит больше, чем Вы сами себя цените.

Макаров посмотрел на меня. У него на лице ничего не двигалось.

— Объяснитесь.

— Степан Осипович. Если Вы погибнете на «Петропавловске» в первый же месяц, кто будет командовать эскадрой? Витгефт. Это будет — Ваш Витгефт, не мой, не алексеевский. Он будет хороший. Но он не будет Вами. У него не будет Вашего имени, Вашего авторитета, Вашей силы тащить эскадру за собой. Эскадра под Витгефтом просядет до уровня обыкновенной, средней, осторожной. И мы потеряем то, ради чего государь Вас сюда послал.

— А что — Вы говорите — государь меня сюда послал?

— Государь Вас сюда послал — поднять эскадру до уровня, на котором она будет вести бой и не проигрывать его. Это можете только Вы. Витгефт этого не может. Бирилев в Петербурге этого не может. Чухнин во Владивостоке этого не может. Только Вы. И я Вас прошу — берегите себя не для себя, а для эскадры. Из третьей позиции в линии Вы видите всё то же, что из первой, и Вы можете командовать так же. А под Вами не мина.

Макаров долго молчал. Очень долго. Минут пять. Он сидел в кресле, смотрел в камин, держал в руке чашку и не пил.

Потом сказал тихо:

— Николай Иванович. Я Вам отвечу. Я с Вашим вторым пунктом — соглашусь.

Я чуть выдохнул.

— Я Вам соглашусь не потому, что Вы меня переубедили. У меня в голове это будет лежать как уступка, и я в первый же раз, когда мне захочется идти головным, буду это чувствовать. Но Вы меня перебили одной фразой. «Берегите себя не для себя, а для эскадры». Это — то, против чего я возразить не могу. Я согласен.

— Спасибо, Степан Осипович.

— Не благодарите. Я ещё не сделал. Я согласился.

— И этого мне достаточно.

Макаров чуть улыбнулся. У него улыбка была — короткая, но широкая, открытая, мужицкая. Не как у Витгефта, не как у Кондратенко. Это была улыбка человека, которого редко удавалось переубедить, и который сейчас был с этим — не в обиде.

— Третье?

— Третье. Когда эскадра возвращается в гавань — она возвращается так же, как выходила. Тралы впереди. Никакого парадного входа. Никакого «маневрирования у входа для красоты». Прямо за тральщиками, в линии, флагман — третьим.

— Это уже совсем стариковский порядок, Николай Иванович.

— Степан Осипович. Это и есть мой главный аргумент. Война не место для красоты. Война это место для арифметики. Я Вам предлагаю — на эту войну — забыть про красоту. Когда мы её выиграем, у Вас будет много времени для красоты. Сейчас — арифметика.

— Принимаю.

— И четвёртое.

— Четвёртое — что?

— Степан Осипович. Я Вам обещаю — если Вы эти три условия выполните, я Вам в Петербурге буду писать раз в месяц частные письма с моими наблюдениями по флоту в крае. Я Вам обещаю, что у Вас в Артуре всегда будет — мой человек по сухопутному фронту (это Кондратенко, который у меня в круге). Я Вам обещаю, что у Вас во Владивостоке всегда будет — мой человек по морскому крылу (это Чичагов). Я Вам обещаю, что когда Вам в чём-нибудь будет тяжело в Петербурге — а Вам там будет тяжело, у Вас с морским ведомством обыкновенные тёрки, я знаю — я Вам через Куропаткина и через свою линию в Зимнем буду подкладывать поддержку. Я Вас не предам, Степан Осипович. Я Вас приняю в свой круг.

Макаров посмотрел на меня. Долго.

Потом сказал тихо:

— Николай Иванович. Я в свои пятьдесят пять лет в первый раз слышу от старшего такие слова. Я Вам отвечу так же. Я Вас тоже приняю в свой круг.

Мы встали оба. Подошли друг к другу. Обнялись. Я был выше его на полголовы. У него от тужурки пахло табаком и морской солью. Я обнял его коротко, по-обыкновенному, как обнимаются старые мужики, не привыкшие к нежностям. Он меня тоже коротко.

Мы расстались на ступенях кресла. Сели обратно.

— Степан Осипович. Чая ещё?

— Пожалуй.

Дукельский вошёл, подлил, ушёл. Мы сидели у камина.

— Расскажите мне про Хабаровск, Николай Иванович. У меня к Хабаровску свой интерес. Я там никогда не был.

— Расскажу.

Я рассказывал ему — час. Про мой жёлтый дом на яру над Амуром. Про Соломина и Будберга. Про Селиванова, который мне начальник штаба и без которого я бы ничего не сделал. Про Кречетова, который мне врач, и который мне на дорогу прописал порошки. Про Чичагова во Владивостоке, который потопил «Идзумо». Про Линевича в Харбине, который в эту минуту наращивает корпус под Ляояном. Про учительницу в Покровке, которая первая в крае открыла школу для казачек-девочек. Про нанайцев и про моего знакомого старика Хохо, который сказал «если будет нужда, мы все придём».

Макаров слушал не перебивая. У него на лице постепенно появлялось выражение, какое я в моей советской памяти не раз видел на лицах моих преподавателей в академии, когда им рассказывали что-то, чего они в своих собственных книгах не предполагали. Это было — открытое лицо. Слушающее.