Полет прошел нормально, я даже отвлеклась на фильм и успела немного поспать. Еда была сильно перченой и соленой, и после нее постоянно хотелось пить. К счастью, я видимо, приглянулась стюарду, так что он угощал меня то чаем, то соком, каждый раз, когда проходил мимо.

По прилету я быстро дошла до багажного отделения. Чемодан выехал достаточно быстро, и я не успела заскучать. А в холле меня неожиданно встречал муж, который решил сделать сюрприз, и мне не пришлось вызывать такси. Увидев родного человека, я вдруг поняла, насколько эмоционально устала от поездки. И вместо громких проявлений радости, я слегка улыбнулась и уткнулась в раскрытое зимнее пальто мужа.

- Спасибо, что встретил. Отвези меня скорее домой.

- С удовольствием, - ответил он и перехватил чемодан.

Дома я первым делом заскочила в душ и смыла последние воспоминания. А на утро, все вернулось на круги своя, и мне не пришлось притворяться. Я честно рассказала о всех своих приключениях, опуская лишь вовлеченность другого мужчины, и раздала подарки. Молодежный образ, что подобрал для меня Ли Риан, как я и предполагала, забрала дочь. Ее не смутило, что размеры были на меня. Она объявила это оверсайзом и мгновенно спрятала в комнате, чтобы я и не думала отбирать. А затем наложила вето на сладкое, и я обрадовалась, что не зря торговалась с продавцами ради скидки.

За чаем с отобранным десертом из верблюжьего молока, который мне тоже очень полюбился, я написала мамам, что вернулась и готова удивлять. Они видимо созвонились, потому что сказали, что приедут в следующие выходные вместе.

В оставшийся выходной перед работой, муж повез нас на каток, где мы танцевали на толстом льду и пили глинтвейн. Уже дома мы заказали пиццу и включили старый фильм. Его медленное повествование успокаивало и возвращало в российскую систему координат, стирая обрывки дубайской жары. Именно здесь, в объятьях мужа, мне и нужно оставаться отныне. От него веяло теплом семейной жизни и уверенностью в завтрашнем дне. Пусть так и будет, пока смерть не разлучит нас.

3-й год. Глава 13

Мне пришлось позабыть дубайскую сказку. На долгое время я полностью ушла в себя и выныривала из глубокого омута, только чтобы поговорить с дочерью.

У памяти есть потрясающее свойство записывать мельчайшие детали происходящего, особенно в стрессовой ситуации. Однако наша возникла так резко, что я помню только обрывки разговора, последнего разговора с мужем. В тот день он решил забрать меня с работы, мы застряли в пробке и решили дать круга по МКАДу. Монотонные пейзажи, меняющиеся на плотные муравьиные застройки, почти усыпили меня. Несколько раз я силилась держать веки поднятыми, но они каждый раз закрывались. А потом мы попали в аварию.

Я ничего не увидела, но запомнила ряд звуков, которые до сих пор периодически возвращаются с приступами паники. Первый – это скрежет металла пересекаемых ограждений между внутренним и внешним кругом. Муж как раз рассказывал, что на некоторых участках дороги уже поставили бетонные отбойники, и мы, конечно, остановились именно там, где их еще не было. Я не успела открыть глаза, когда произошел удар.

Следующий – это треск стекла, которое я выбила головой, после чего меня выкинуло из машины на грязный, но мягкий нетоптанный снег. Я скорей всего сломала бы себе все кости, если бы меня выкинуло через лобовое стекло, но меня отбросило в сторону, и я перелетела две полосы, чтобы приземлиться за спасительными ограждениями. Так рассказали в скорой, когда я очнулась. Как открылась дверь и почему ремень безопасности не удержал меня на месте, - я не знаю. Никто так и не ответил мне на эти вопросы.

В темном холодном мареве я услышала третий звук, устрашающий и леденящий кровь: чей-то истошный вопль. Точно мужской. Потом он часто снился мне в кошмарах, и я прорабатывала его с психологом или психотерапевтом – не знаю, как правильно. Но сниться он мне перестал, когда я пришла на очередной сеанс и врач сообщила, что утробный истерящий голос принадлежал моему мужу. Могла бы и догадаться. Я попросила без подробностей, потому что могла представить, что осталось от тела после наезда фуры, набитой увесистым грузом.

Похороны мужа я пропустила. Все произошедшее навалилось на меня в первые же минуты после пробуждение. Дочка вскрикнула и подбежала. Она была растрепана и с красными глазами, но обнимала и целовала. Сказала, что я в коме провалялась неделю. За это время мужа успели кремировать, так как на семейном кладбище уже нельзя было подхоранивать. И я даже не смогла попрощаться. Вот так он ушел из моей жизни без предупреждения и без права прощания… и прощения.

Меня еще несколько дней продержали в больнице, чтобы проконтролировать анализы. Ева боялась оставаться в пустой квартире, даже при том, что сейчас там жили ее бабушки и дедушки. Чтобы ее оставили со мной в одной палате, она угрожала врачам самоубийством. Больница пошла нам навстречу, и вскоре дочка постоянно маячила перед глазами. Насколько бы я не любила ее, но мне катастрофически нужна была тишина.

Днем мне приходилось общаться с Евой, слушать ее, реагировать, и только ночью, когда она засыпала, в долгие пустые паузы я много думала. Много вспоминала, много винила себя. Не я ли навлекла на нашу семью это несчастье? Не я ли оборвала нашу связь, связав себя с другим невидимыми, но разрушающими узами? Или та бабулька прокляла нас? С мужем уже не быть вместе, а с другим не иметь возможности быть вместе. И пусть я не верила в проклятья и наговоры, но чувствовала, что внешние силы повлияли на произошедшее.

Но вывод я сделала неожиданный: я должна быть одна. Больше я не должна ломать жизни, калечить судьбы, - хватит и двух. А теперь еще и наше с дочкой будущее висело на волоске. Неопределенное. Я не знала, как она отреагирует, когда отойдет от шока. Сейчас, когда я хотя бы проснулась, она была мне рада, окружила меня любовью и заботой. А когда первые эмоции утихнут? Когда она вольется в привычную жизнь, что она будет вспоминать? Будет ли меня обвинять? Сердце ныло и разрывалось. Я недостойна была жизни – он должен был выжить и лишиться такой грязной или нечестной жены. Он был достоин встретить кого-то лучше.

Крики разрывали меня изнутри, но я не позволяла им выходить из меня. Только сильнее стискивала зубы и закрывалась подушкой, чтобы дочка не слышала мои всхлипывания. В плохие дни дежурная медсестра вводила мне успокоительное, в хорошие – меняла мокрую подушку на сухую.

А потом я вернулась домой, где каждый угол кричал, что я виновата, что вернулась одна. Поэтому вместо положенного отпуска, я вышла на работу. Начальник настоял хотя бы на половине дня, и я согласилась, чтобы забирать дочку со школы. Ева, конечно, уже давно ходила сама – это был этап ее взросления, и нам с мужем пришлось смириться и нервно теребить телефоны до ее звонка, что она дошла. Но сейчас мне было необходимо чувствовать, что я кому-то нужна, раствориться в ком-то, чтобы не думать о себе. Теперь, когда семейное гнездо развалилось, мне казалось, что дочке нужна была моя поддержка.

От всех командировок я отказалась, естественно, чтобы не оставлять дочь одну. Но начальник и не предлагал мне, не трогал, не ругал, не хвалил, и просто давал новую работу, чтобы занять руки и отвлечь мысли. На фоне общего горя мама и свекровь совсем сблизились. Отец и свекр, тоже ладили сносно, но к нам с дочкой подходить боялись. А мы с Евой болтали и болтали. Иногда мы пропускали работу и учебу, и никто не пытался нам звонить и выспрашивать причины.

Тогда-то я и поняла, что работа не спасает, а дом давит. И искала возможности изменить ситуацию. А потом откровенно поговорила с дочкой, что не могу больше в этой квартире, не могу на этой работе, а может и в городе. Я думала, от нее посыпятся обвинения и угрозы, начнутся обиды и грызня, но к моему удивлению, она все восприняла легко, даже с облегчением. Она обняла, обрадовавшись, что я наконец заговорила с ней о самом важном. С ее стороны казалось, что я закрылась и так останусь искусственной улыбкой на стертой личности. Поэтому даже отдаленный разговор был воспринят с воодушевлением.