Корневой шёпот прошёл между деревьями.

— Один держит крепче. Один не предаст. Один не болит.

Марья хотела сказать, что это ложь. Уже открыла рот. Но остановилась. Это был его страх. Не её спор. Не её место бить по нему словами.

Велеслав долго молчал. Очень долго. Тропы вокруг исчезали, деревья приближались, огни деревни гасли один за другим.

Потом он сказал:

— Один держит дольше. Но не всегда крепче.

Лес дрогнул.

Не исчез. Не стал добрым. Но между деревьями появилась узкая тропа. Марья пошла по ней первой, потом заметила это и остановилась. Велеслав шагнул рядом. Нить между ними во сне вспыхнула почти белым светом.

И тогда сон сломался.

Голоса из Марьиной избы смешались с шёпотом леса. Белые занавески повисли между деревьями, корни поползли по полу несуществующего дома. Корневище попыталось сделать из их правды оружие. Перед Марьей возник Велеслав с холодными глазами и чужим голосом:

— Так надо. Ради леса.

Она замерла.

Слишком правдоподобно. Слишком близко к тому, чего она боялась. Мужчина, который скажет, что знает лучше. Долг, которым прикроют её клетку. Спокойная рука, закрывающая дверь.

Настоящий Велеслав оказался рядом.

— Я этого не говорил.

Марья вдохнула.

— Знаю. Но звучало правдоподобно, и это бесит.

Перед Велеславом возникла другая Марья — смеющаяся, резкая, бросающая рябину в лесные печати, ломающая границы, называющая долг цепью и оставляющая за собой открытые двери. Корневище шептало ему, что человек снова войдёт в лес и возьмёт больше, чем обещал.

Настоящая Марья шагнула вперёд.

— Я ругаю твой долг, когда им бьют по голове, — сказала она. — Но я не хочу, чтобы твой лес сдох.

Велеслав посмотрел на неё. Даже во сне он умудрился выглядеть так, будто слово «сдох» причинило древнему лесу стилистическую боль.

— Очень точно, но грубо.

— Я сейчас не за красоту борюсь.

Сон задрожал сильнее. Корневище теряло хватку там, где ложь называли ложью. Марья почувствовала это и впервые не стала прятаться за шуткой.

— Я боюсь потерять себя, — сказала она. — Не умереть, не остаться одной, не прослыть странной. Себя. Проснуться и понять, что меня больше нет, потому что все вокруг слишком заботливо решили, какой мне быть.

Велеслав ответил не сразу. За его спиной двигался лес, но он больше не отступал.

— Я боюсь впустить кого-то и снова потерять границу, — сказал он. — Не власть. Не покой. Границу. То, что держит живых по обе стороны.

Нить вспыхнула белым.

Не зелёным. Не красным. Не брачным и не лесным. Свет был почти прозрачный, как правда, которую невозможно сделать удобной. Корни вокруг них дрогнули, разжались, и мир снова провалился — теперь вверх.

Марья очнулась у Чёрной заводи.

Воздух был холодным. Ночь уже легла на воду, мельничное колесо стояло тихо, а старые корни больше не держали её запястья. Рядом сидел Велеслав. Он выглядел так, будто только что вернулся не из сна, а из места, где хранятся все невысказанные слова за долгие годы.

Клава рыдала в ряску.

— Это было так трогательно! — всхлипывала она. — Наверное. Я ничего не видела, но чувствовала, что надо плакать!

— Ты угадала только с плакать, — хрипло сказала Марья.

Яга стояла у корней, мрачная и внимательная. Фрол держался в воде молча, даже Меланья не пыталась петь. Нить на запястьях Марьи и Велеслава стала совсем тонкой, почти прозрачной. Она ещё существовала, но больше не держалась за них прежней силой.

Марья подняла руку.

— Мы что, зря лазили по внутренним ужасам?

— Не зря, — сказала Яга. — Теперь вы можете разорвать связь.

— Тогда почему она всё ещё тут?

— Потому что вопрос не только в том, можете ли. Вопрос в том, где и когда.

Велеслав посмотрел на старые корни.

— Старый дуб.

Яга кивнула.

— Там начался первый союз между человеком и лесом. Там же можно закончить этот. Если разорвёте нить здесь, Корневище ударит по последней открытой тропе. У дуба сила распределится по старому кругу.

— Агафья пойдёт туда, — сказала Марья.

— Если поняла, что третье испытание пройдено, уже идёт, — ответила Яга. — Ей нужно завершить обряд до того, как вы разорвёте связь добровольно.

Вода у берега вдруг пошла кругами. Из тёмной глубины поднялась детская лента — мокрая, выцветшая, оплетённая тонким корнем. Она подплыла к самому краю, и на ткани медленно проявилось имя.

Оленка.

Яга побледнела так, что даже в ночи это стало заметно. Велеслав медленно поднялся.

Марья посмотрела на него.

— Ты знаешь, кто это?

Он долго молчал. Потом ответил:

— Девочка, которую лес не должен был забрать.

Марья снова посмотрела на ленту, на корень, на тёмную воду. И только теперь до конца поняла: Агафья открывала старую дверь не ради власти, а ради той, кто когда-то не вернулась домой.

Лента поднялась из воды так тихо, что сначала её приняли за водоросль.

Чёрная заводь после заключённого договора стояла неподвижно, будто наконец-то устала спорить с людьми, нечистью, мельницей и собственным дном. Мельничное колесо больше не скрипело так жалобно, Фрол перестал бурчать в бороду, Меланья сидела на камне и молчаливо изображала вдохновение, чем все присутствующие были ей благодарны. Даже Клава на несколько мгновений перестала записывать в свою мокрую тетрадку подробности «великого примирения у воды».

И именно тогда у берега показалась тонкая выцветшая лента.

Она медленно выплыла из-под корней старой ивы, вся в иле, тине и чёрных водяных нитях. На первый взгляд обычная детская ленточка, какими матери перевязывали косы девочкам по праздникам. Но по её краю полз тонкий живой корешок. Он шевелился осторожно, будто писал по ткани невидимым пером.

Марья присела у воды и подцепила ленту кончиком ножа. Велеслав шагнул ближе, но не остановил её. Только посмотрел так, что Марья сразу поняла: он уже знает, что это не просто находка.

Корешок дёрнулся, расправился и сложился в слово.

Оленка.

Клава тихо ойкнула. Фрол перестал чесать бороду. Меланья открыла рот, но Марья резко бросила на неё взгляд, и русалка благоразумно решила не озвучивать трагедию вокалом.

Яга, стоявшая у старых корней, впервые за всё время не сказала ничего язвительного. Её лицо стало сухим, неподвижным и очень старым.

— Ты знаешь это имя? — спросила Марья у Велеслава.

Он смотрел на ленту долго. Вода у берега едва заметно колыхалась, отражая его тёмный силуэт.

— Знаю.

— Тогда говори.

— Оленка была дочерью Агафьи. Пропала много лет назад у границы Северного бора.

Марья медленно опустила взгляд на ленту. На миг вся злость, которая держала её на ногах последние дни, стала тяжелее. Не исчезла. Просто под ней обнаружилось другое чувство — неприятное, острое, человеческое.

— Деревня решила, что её забрал лес, — продолжил Велеслав. — Агафья с тех пор изменилась. Стала тише, мягче. В её доме всегда стояла детская кружка на полке. Пустая.

Клава, непривычно тихая, шмыгнула носом.

— А если девочка правда где-то там?

Фрол мрачно фыркнул, и вода у его плеча пошла кругами.

— Корневище всем обещает то, что болит. Одному — вернуть мёртвых, другому — молодость, третьему — власть, четвёртому — чтобы русалка наконец-то пела в тон.

— Я слышала, — оскорблённо сказала Меланья.

— Вот именно, — буркнул Фрол.

Марья не улыбнулась, хотя в другой день не удержалась бы. Она смотрела на имя, которое корень удерживал на старой ткани, и думала об Агафье у колодца: мягкая улыбка, ласковый голос, пальцы на её венке. Теперь за этим лицом виднелась не только хитрость. Там была пустая детская кружка, годы ожидания и боль, которая успела превратиться в оправдание.

— Это не прощает её, — сказала Марья.

— Нет, — ответила Яга. — Но объясняет, за какую нитку её держат.

Лента в пальцах Марьи вдруг высохла. Вода ушла из ткани, ил осыпался тёмной пылью, корешок сжался и оставил на её ладони маленький знак: переплетённые корни, едва заметные, но живые на коже.