— В бор сегодня глубоко не ходи, — сказал Тихон уже тише.

— Началось.

— Не началось, а говорю тебе по делу. Птицы с утра кричали не так, молоко в крынке скисло, а за печью трижды стукнуло.

— Один раз стучал ты, когда прятался от полыни.

— Один раз я. Два раза не я.

Марья замерла на короткий миг. Не от страха, скорее от привычки слушать то, что прячется под словами. Тихон был ворчуном, самодуром и вредителем домашних сапог, но пустых примет не любил. Если уж тревожился, значит, что-то чуял.

— Мне нужен зверобой с дальней поляны и корень медвежьего ушка. У Федосьиного мальца жар третий день, простыми отварами не сбивается.

— Так послала бы кого.

— Кого? Старостиного племянника? Он траву от бороды не отличит.

— Можно было попросить кузнеца.

— Чтобы он принёс мне охапку папоротника и сказал, что муж лучше знает?

Тихон тяжело вздохнул.

— Я же не против, что ты умная.

— Благодарю. Разрешил.

— Я против, что ты одна прёшься туда, где сегодня нехорошо.

Марья взяла корзину. Венок лег сверху, лёгкий, сухой, пахнущий горечью и солнцем.

— Если слушать все приметы, можно вообще не выходить из избы и умереть от скуки. А скучная смерть мне не подходит. Люди разочаруются.

Она уже дошла до двери, когда Тихон нахмурился и поднял палец.

— И с незнакомыми мужчинами в лесу не разговаривай!

Марья обернулась. Утренний свет упал ей на лицо, край платка и корзину с венком.

— Если встречу мужчину в лесу, сначала спрошу, не ты ли его подослал. А потом уже решу, бить или лечить.

За спиной домовой ещё что-то ворчал про неблагодарных хозяек, дурные приметы и девичье упрямство, но Марья уже не слушала. Она толкнула калитку и вышла на дорогу, уверенная, что день просто начался с обычной домашней ссоры.

Обережный венок в корзине лежал спокойно. Почти спокойно.

Дорога через Заречье занимала четверть часа, если идти быстро и не останавливаться. Но пройти быстро через деревню с корзиной, платком на голове и репутацией девки, которая «и лицом пригожа, и травы знает, да характером всё портит», было почти невозможно. Заречье уже проснулось: у колодца скрипел ворот, за плетнями лаяли собаки, петух на заборе орал так, будто лично возвещал конец света или чью-то свадьбу.

Баба Параска перехватила Марью у плетня вместе с Ульяной и, конечно, сразу завела речь о кузнеце. Марья честно признала, что мужчина он хороший, только пусть сначала научится разговаривать с женщиной, а не с подковой. Ульяна прыснула в кулак, Параска поджала губы и заявила, что дом без мужика — не дом.

— С некоторыми мужиками и дом не дом, а испытание на терпение, — ответила Марья и пошла дальше, не дожидаясь нового приступа заботы.

По дороге её успели пожалеть за одиночество, предупредить об опасных временах и едва не лишить припасов: чужая коза сунула морду в корзину, но была поймана за рог и возвращена хозяевам с угрозой научить её гадать на женихов. Заречье смеялось, ахало, крестилось и всё равно смотрело на Марью так, будто её непременно надо к чему-нибудь пристроить.

Но у колодца стояла Агафья.

Сваха появилась там будто случайно. В руках у неё была пустая крынка, на плечах — светлый платок, лицо мягкое, приветливое, всё в мелких морщинках, от которых улыбка казалась доброй. Только глаза не улыбались. Они внимательно следили за Марьей, за её руками, за корзиной и за обережным венком, лежавшим поверх холстины.

Марья замедлила шаг.

— Доброе утро, Марьюшка. Всё в лес торопишься?

Марья почувствовала, как утренний шум деревни будто отступил на шаг. Ничего страшного не случилось. Никто не крикнул, не упал, не предсказал беду. Но почему-то именно сейчас ей впервые за утро стало не по себе.

— Доброе утро, Агафья. Если вы опять про кузнеца, то у него, надеюсь, всё хорошо. Особенно с подковами. С ними он ладит лучше, чем с людьми.

Агафья улыбнулась, будто Марья сказала что-то милое, а не попыталась сразу поставить забор посреди разговора.

— Да что ты, Марьюшка. Разве ж я только про кузнеца? Женихов на свете много, а девичий век короткий. Оглянуться не успеешь, как все добрые по чужим дворам разойдутся.

— Пусть идут осторожно. Дороги нынче грязные.

Улыбка Агафьи стала чуть шире. Она не обиделась, не всплеснула руками, не принялась охать, как Параска. В этом и было неприятное: большинство деревенских женщин на Марьины колкости либо сердились, либо смеялись, а Агафья пропускала их сквозь себя, как вода пропускает камень.

— Всё шутишь. А сердце-то не обманешь.

— Моё сердце со мной договаривается напрямую. Через свах не передаёт.

— Молодая ещё. Думаешь, сама всё решишь, сама всё выберешь.

— Надеюсь.

— А судьба не всегда спрашивает. Иногда сама за руку берёт и ведёт, куда надо.

Марья прищурилась. Солнце уже поднялось выше крыш, но у колодца почему-то тянуло прохладой.

— Судьба пусть сначала постучит. Я незваных гостей не принимаю.

Агафья покачала головой с таким видом, будто слышала эти слова много раз и каждый раз заранее знала, чем они закончатся.

— Упрямая ты. Вся в мать. Та тоже говорила: «Сама решу, сама пойду, сама выберу». А потом всё равно вышла за твоего отца.

— Потому что захотела.

— Потому что пришёл срок.

— Срок бывает у репы в погребе. У женщины бывает желание.

На этот раз Агафья чуть задержала взгляд на Марьином лице. В глазах мелькнуло что-то быстрое, не злое даже, а оценивающее, будто она прикидывала, где у крепкой ткани слабый шов.

— Слова у тебя острые. Только острым легко себя же поранить.

— Ничего. Я травница. Залечу.

Марья уже собиралась обойти её, но Агафья шагнула ближе и посмотрела на корзину.

— В лес идёшь?

— В поле за рыбой.

— Не ершись. Я ж не со зла спрашиваю. Лес нынче неспокойный.

Марья вспомнила Тихоновы слова про птиц, скисшее молоко и стук за печью. Неприятное чувство шевельнулось под рёбрами, но она тут же задавила его привычным раздражением.

— У нас, смотрю, сегодня весь край решил меня предупредить. Осталось, чтобы козы у плетня заговорили.

— Козы не скажут. А вот птицы иногда знают больше людей.

Марья медленно перевела на неё взгляд.

— Это вы к чему?

— Так, к слову. Не снился ли тебе лес, Марьюшка? Тёмный. Старый. С голосом.

— Если мне начнут сниться леса с голосами, я сначала проверю, не перепутала ли чай с дурманом.

— А знаков не видела? Нить порванную, птицу у окна, венок не на своём месте?

Последние слова прозвучали почти буднично, но Марья уловила в них тонкий крючок.

— Вы сегодня не свахой работаете, а ворожей?

— Старые бабы много чего замечают.

— Особенно если сами заранее расставили.

Агафья тихо рассмеялась. Смех был тёплым, домашним, но отчего-то не согрел.

— Ох, Марьюшка. Вечно ты думаешь, будто весь мир против тебя заговор плетёт.

— Не весь. Только самые деятельные его части.

Агафья снова посмотрела на корзину, протянула руку и будто бы поправила выбившуюся травинку на краю венка.

— Хороший венок. Крепкая рука плела. Только здесь ленточка зацепилась.

Касание длилось мгновение. Слишком короткое, чтобы назвать его вмешательством. Слишком обычное, чтобы отдёрнуть корзину и устроить скандал посреди дороги. А всё-таки Марье захотелось именно это и сделать.

Она сдвинула корзину к себе.

— Не люблю, когда трогают мои вещи.

— И людей тоже, знаю.

— Люди хотя бы иногда умеют спрашивать разрешения.

— Не всегда, — тихо сказала сваха. — Но порой после благодарят.

Марья усмехнулась.

— Если кто-то решит осчастливить меня без спроса, благодарить будет некому. Я человек признательный, но меткий.

Мимо прошёл дед Прохор с охапкой хвороста, поздоровался, глянул на них с любопытством, но задерживаться не рискнул. Заречье было любопытным, но не самоубийственным: если Марья разговаривала слишком ровным голосом, лучше было идти дальше.