— Это не переговоры.

— Пока она не ответила — переговоры.

Избушка вдруг резко поднялась на цыпочки. Курьи лапы затоптались на месте, крыша скрипнула, труба выпустила сердитое облако дыма. Потом медленно, с явным возмущением, она начала поворачиваться: сначала боком, потом углом, потом наконец передом. Резные наличники у окон оказались похожи на хмурые брови, а дверь смотрела на Марью так, словно прекрасно запомнила каждое слово про мозоль и собиралась при случае отомстить сквозняком.

Марья сложила руки на груди.

— Вот видишь? Можно же по-человечески.

Избушка скрипнула.

— Ну, почти.

Велеслав стоял неподвижно. Он смотрел на Марью так, будто за один день его представления о мире пострадали больше, чем за последние сто лет. В этом взгляде было всё: недоумение, осторожность, раздражение и, кажется, крохотная доля невольного уважения, которое он пока не собирался признавать.

— С жильём надо разговаривать уверенно, — сказала Марья.

— Ты угрожала ей мозолью.

— Значит, я нашла слабое место быстрее тебя.

Дверь избушки приоткрылась. Изнутри пахнуло печным теплом, сушёными травами, дымом, чем-то сладким и чем-то таким острым, что Марья сразу поняла: там живёт женщина, которая умеет варить не только отвары. В полумраке мелькнул огонь в печи, тень лавки, пучки трав под потолком и силуэт у стола.

Голос изнутри оказался старым, хрипловатым и совершенно довольным.

— Ну, заходите, голубки. Раз уж весь лес орёт, что свадьба, посмотрим, кто кого переживёт.

Марья закрыла глаза.

— Только не голубки.

Сзади послышался едва уловимый звук. Не смех. Нет. Велеславу, видимо, для настоящего смеха требовалось разрешение трёх древних дубов и согласие всех мхов в округе. Но уголок его губ всё же дрогнул. Быстро, почти незаметно, тенью. И всё-таки дрогнул.

Марья открыла глаза и мрачно посмотрела на него.

— Не привыкай. Я смешная только в состоянии угрозы.

Из избушки тут же отозвалась Яга:

— Тогда, девка, тебе повезло. Угроза у тебя теперь ходит рядом и молчит красивее, чем думает.

Велеслав снова стал каменным. Марья медленно повернулась к двери.

— Я уже начинаю понимать, почему избушка вредная.

— Заходи, — сказала Яга. — Пока я добрая, печь тёплая, а твой жених ещё не решил, что молчание спасёт его от моей правды.

— Он не мой жених, — одновременно сказали Марья и Велеслав.

В избушке довольно хмыкнули.

— Вот с этого и начнём.

Марья переступила порог первой. Нить на запястье тихо потеплела, будто напомнила: назад дороги нет. Велеслав вошёл следом. За их спинами избушка сама закрыла дверь, скрипнув так выразительно, что это вполне могло означать: «Наконец-то интересное».

В избушке оказалось не страшно, и именно это насторожило Марью сильнее, чем если бы с потолка свисали черепа, в углу плакала чья-то тень, а печь просила человеческую косточку на растопку. Внутри было тепло, тесно и до неприличия уютно. Под низким потолком висели пучки трав, перевязанные красными и чёрными нитями, на лавках стояли глиняные горшки с нацарапанными знаками, у печи сушились грибы, пахнущие дымом и осенью. На столе лежал кривой нож с тёмной рукоятью, рядом — деревянная миска с яблоками, а чашки сами переставлялись ближе к краю, будто хотели лучше видеть гостей.

В углу стояла ступа и тихо посапывала. Марья задержала на ней взгляд.

— Она спит?

— Делает вид, — ответил Велеслав.

Ступа немедленно перестала сопеть.

Марья хмыкнула и огляделась внимательнее. Не от страха, а по привычке: где дверь, где окно, где печь, чем можно отбиться, что может укусить и что лучше не трогать. Избушка была маленькая, но слишком живая. Половицы под ногами будто прислушивались, травы под потолком едва заметно поворачивались вслед за ней, а один глиняный горшок подозрительно подвинулся ближе.

Марья показала ему палец.

— Даже не думай.

Горшок застыл.

У стола сидела Баба Яга. Не такая, как в деревенских страшилках: не с растрёпанными космами до пола, не с костяной ногой напоказ и не с жутким хохотом, от которого дети прятались под лавку. Эта была сухая, прямая, с длинной седой косой, переброшенной через плечо, и костяными бусами на шее. Лицо острое, морщинистое, но живое. Глаза тёмные, цепкие, насмешливые. Такие глаза не просто смотрели — снимали с человека верхнюю кожу вместе с оправданиями.

Яга окинула Марью взглядом с головы до сапог, задержалась на корзине, на зелёной нити, на лице и одобрительно хмыкнула.

— Сначала выход поискала, потом оружие, потом то, что может укусить. Жить хочешь. Это похвально.

— После сегодняшнего утра — уже из упрямства.

— Хорошая невестушка попалась.

— Я не невестушка.

— Уже слышала. Пол-леса тоже слышало. Не помогло.

Печь у стены тихо фыркнула, будто смеялась в заслонку. Марья повернулась к ней.

— И ты туда же?

Печь фыркнула ещё раз, но тише.

Велеслав шагнул вперёд. В тесной избушке он казался слишком высоким, тёмным и собранным для этого травяного беспорядка. Даже среди говорящих печей, посапывающих ступ и чашек с любопытными наклонностями он умудрялся выглядеть так, будто всё ещё держал при себе кусок Северного бора.

— Яга, — произнёс он официально. — Старый брачный круг проснулся без воли сторон. Венок был подменён или похищен. Обряд принял связь...

— Ох, замолчи, Велеслав, — перебила Яга и поморщилась. — У меня от твоего голоса даже травы сохнут быстрее.

Марья с интересом посмотрела на Лешего. Тот замолчал не обиженно, а сдержанно, но было видно: мало кто позволял себе прерывать его на половине древнего объяснения.

Яга ткнула в него сухим пальцем.

— Вот поэтому она на тебя и смотрит, как на удавку в красивом кафтане.

Марья кашлянула.

— Я бы сказала мягче.

— Не сказала бы. У тебя язык мягче не умеет.

Чашки на столе дружно пододвинулись ближе. Одна даже подпрыгнула, выбирая место с лучшим обзором.

— Если посуда будет сплетничать, я уйду.

— Посуда молчит, — сказала Яга. — Обычно.

Одна чашка тихо звякнула о блюдце, будто обиделась. Велеслав снова попытался вернуть разговор в разумное русло:

— Обряд требует порядка.

Ступа в углу громко чихнула золой. На полу осталось серое облачко. Марья посмотрела на ступу, потом на Велеслава.

— Даже мебель не согласна.

— Ступа не мебель, — сухо сказал он.

— Тогда передай ей, что у неё хороший вкус.

Ступа довольно крякнула и снова притворилась спящей. Яга откинулась на спинку лавки и сложила руки на груди. Бусы у неё тихо щёлкнули, будто косточки переговаривались между собой.

— Значит, так. Один лесной пень в праздничной беде и одна девка, которую этот пень с утра успел довести до желания спорить с грибами.

— Я не пень, — сказал Велеслав.

— А ведёшь себя похоже.

Марья прикусила щёку изнутри, чтобы не улыбнуться. Получилось плохо. Велеслав бросил на неё взгляд.

— Не привыкай, — сказала она. — Я просто ценю точность.

— А ты, — Яга перевела взгляд на Марью, — не радуйся. У тебя беда на руке, слухи за спиной и обряд под ногами. До веселья ещё дожить надо.

Марья подняла запястье. Нить светилась тонко и почти спокойно, будто за время пути решила притвориться безобидной.

— Вот с этого и начнём. Снимите.

— Она мне ещё и приказывать будет.

— Я вежливо попросила. Внутри себя.

— Глубоко спрятала.

— Чтобы не потерялось.

Печь снова фыркнула, на этот раз явно одобрительно. Яга поднялась из-за стола. Оказалась она ниже Марьи, но от этого не становилась меньше. В ней было что-то такое, что заставляло избушку слушаться, огонь в печи гореть ровнее, а даже Велеслава молчать внимательнее.

— Показывай, невестушка.

— Я не...

— Помню. У меня, в отличие от некоторых обрядов, с ушами всё хорошо.

Марья неохотно протянула руку, но прежде чем Яга коснулась нити, подняла палец.