— Свадьба! — завопила она на лету. — Свадьба! Марья за Лешего идёт!

— Стоять! — крикнула Марья.

Сорока, разумеется, не стояла. Она неслась над деревьями, как пернатая беда с клювом, крыльями и полным отсутствием совести.

Велеслав поднял руку, и ветки на краю поляны резко потянулись вслед птице. На миг Марье показалось, что лес её поймает. Но сорока юркнула между ветвями, взмыла выше и скрылась за верхушками берёз, продолжая истошно орать:

— Невеста! Леший женится! Свадьба-а-а!

Тишина после её крика показалась особенно обречённой.

Марья и Велеслав одновременно смотрели в сторону деревни. Потом Марья медленно повернулась к нему.

— Если эта птица долетит до Заречья, я тебя предупреждаю: через час у нас будет не обряд, а общественное мероприятие.

Велеслав впервые за всё время выглядел не просто строгим или раздражённым. Он выглядел почти обеспокоенным.

— Люди не вмешиваются в лесные обряды, — сказал он, но уверенности в голосе стало меньше.

Марья коротко, невесело рассмеялась.

— Ты не знаешь наших бабок.

Где-то далеко, уже ближе к деревне, сорока снова заверещала так, будто ей за каждое слово обещали горсть блестящих бус:

— Марья замуж идёт! За Лешего! Свадьба!

Марья закрыла глаза на одно мгновение. Когда открыла, взгляд у неё был такой, что мелкая нечисть в кустах синхронно нырнула в мох.

— Всё. Теперь или к Яге, или сразу в болото. Потому что после бабы Параски даже твой брачный круг покажется тихим местом.

Велеслав смотрел на неё с непониманием древнего существа, которое веками берегло границы бора, держало в повиновении нечисть и, возможно, останавливало вещи пострашнее человеческих сплетен.

И это, пожалуй, было самым страшным: Леший Северного бора, кажется, ещё не знал, на что способны деревенские бабки, когда слышат слово «свадьба».

Сорока неслась к Заречью так, будто ей за каждое слово обещали по горсти блестящих бус.

— Свадьба-а-а! Марья за Лешего идё-о-от!

Марья сорвалась с места. Она успела сделать три быстрых шага к опушке, уже представляя, как перехватит эту пернатую беду и свернёт ей не шею — нет, она была человеком разумным, — но хотя бы направление полёта. На четвёртом шаге зелёная нить на запястье натянулась: не резко, не больно, но так упрямо, что её мягко дёрнуло назад.

Марья остановилась, развернулась и посмотрела сначала на светящуюся петлю, потом на Велеслава. Леший стоял у грибного круга неподвижно, как часть самого леса. На его лице не дрогнул ни один мускул, но Марья уже начинала различать оттенки этой каменной невозмутимости. Сейчас он был не равнодушен. Он был раздражён. Просто раздражался так тихо, что обычный человек мог бы принять это за задумчивость.

— Сними, — сказала она.

— Я уже сказал: не могу.

— Тогда скажи это полезнее.

Велеслав медленно перевёл взгляд с нити на неё.

— Невозможно сказать невозможное полезнее.

— Можно хотя бы виноватым тоном.

В кустах кто-то пискнул, кажется, от восторга. Марья резко обернулась. Между листьями мелькнули две мелкие морды — бурые, лохматые, с круглыми глазами и видом существ, которые получили лучшее развлечение за последние сто лет.

— А невеста бойкая, — прошептала одна.

— Зато жених тихий, — ответила вторая. — Удобно.

Марья нагнулась, схватила сухой ком земли и метнула в кусты. Морды исчезли, ком шлёпнулся в листву, оттуда донеслось обиженное шипение и скорый топот маленьких ног.

— Подглядывать вредно для здоровья, — бросила она.

— Ты тратишь силы, — сказал Велеслав.

— Это мои силы. Хочу — трачу.

Она снова повернулась к нити и попыталась подцепить её ногтем. Нить легла вокруг запястья тонкой светящейся травинкой, но под пальцами оказалась не травой и не верёвкой. Она была тёплой, гладкой, почти живой. Марья потянула сильнее. Петля не сдвинулась. Тогда она достала нож.

Велеслав сделал шаг.

— Не надо.

— Вот теперь ты оживился.

— Если повредишь связь грубо, пострадает не только рука.

Марья замерла с лезвием у нити.

— Угрожаешь?

— Предупреждаю.

— Разница есть?

— Большая.

— Для того, кому говорят, обычно не очень.

— Это старый обрядовый контур, — произнёс Велеслав. — Он связывает не кожу. Он держит след, имя, намерение и признание круга.

— Моего намерения тут не было.

— Поэтому связь неровная.

— О, как прекрасно. Меня связали неправильно. Сразу легче.

Велеслав чуть сузил глаза.

— Если мы отойдём друг от друга слишком далеко, нить будет тянуть сильнее. Если попытаемся разорвать её силой, контур может замкнуться.

— На ком?

— На обоих.

— Неожиданно щедро.

Марья опустила нож только потому, что резать непонятную магию на собственной руке действительно было не самым умным решением. Она не была безрассудной. Просто не любила, когда её ставили перед фактом, особенно если факт светился и назывался брачной связью.

Она сделала шаг в сторону. Нить натянулась. Марья шагнула в другую. Нить послушно повернулась следом и снова потянула её к Велеславу, будто терпеливая старшая родственница, ведущая упрямого ребёнка к столу.

— Ах ты ж зараза зелёная, — прошипела Марья.

Она достала из мешочка щепотку соли и сыпанула на нить. Ничего не произошло. Нить даже не дрогнула.

— Соль не действует, — сказал Велеслав.

— Я заметила. Спасибо за своевременное участие.

— На брачные нити соль не влияет.

— Зато на настроение влияет. Моё ухудшилось.

Марья сунула соль обратно, потом гневно посмотрела на петлю.

— У меня есть крапивная настойка, — сказала она нити. — Такая, что даже магия зачешется. Не вынуждай меня.

Нить мягко вспыхнула, будто не испугалась, а вежливо выслушала угрозу. Велеслав смотрел на неё уже не только с раздражением. В его спокойствии появилась настороженность. Он видел, что она не играет. Для неё это не было забавным лесным казусом, смешным недоразумением или поводом для птичьих криков. Её держали. И чем мягче держали, тем яростнее она становилась.

Марья вдруг замолчала. Этого хватило, чтобы между ними стало слышно, как тихо потрескивает грибной круг и как где-то в глубине леса сороки всё ещё переговариваются о чужой свадьбе. Она смотрела на нить и чувствовала, как внутри под злостью шевелится совсем другое — холодное, узкое, неприятное. Ей нельзя было идти, куда хочет. Нельзя было просто повернуться и уйти. Нельзя было решить самой. Её остановили не грубой рукой, не замком на двери, не мужским приказом, а светлой зелёной ниткой, которая не причиняла боли и от этого казалась ещё наглее.

— Меня сейчас меньше всего волнует твой контур, — сказала она глухо. — Меня больше волнует, что меня только что связали с незнакомым лесным мужиком, а он стоит и рассуждает так, будто обсуждает погоду.

Велеслав не ответил сразу. Тени от веток лежали на его лице, делая глаза темнее. Он по-прежнему казался частью леса: древний, сдержанный, чужой. Но теперь в этом чужом проступило что-то внимательное.

— Я не считаю это мелочью, — сказал он.

— Зато прекрасно это скрываешь.

— Паника не разорвёт нить.

— А спокойствие, смотрю, отлично справилось.

Велеслав перевёл взгляд на грибной круг.

— Нужно уходить.

Марья резко подняла голову.

— Я не закончила ругаться.

— Обряд начал просыпаться дальше.

— Дальше? Ему мало того, что он уже натворил?

— Если мы останемся, он позовёт свидетелей.

— Каких ещё свидетелей?

Грибной круг ответил раньше Велеслава. Белые шляпки тихо вспыхнули зелёным светом. Корни внутри тёмной травы шевельнулись и сложились в новый узор — широкий, круглый, похожий на раскрытый глаз. Воздух над поляной дрогнул. Издалека, сперва едва слышно, потом всё громче, донеслись птичьи голоса. Они перекликались с ветки на ветку, повторяя одно и то же с таким восторгом, будто лес наконец-то получил событие, которого ждал веками.