— Сви-де-те-ли! Сви-де-те-ли! Сви-де-те-ли!

Марья посмотрела на грибной круг так, будто собиралась не то ругаться с ним, не то подавать на него жалобу старосте. Правда, староста вряд ли знал бы, что делать с древним лесным обрядом, который самовольно назначил свадьбу.

— Так, — сказала Марья, подняв руку с нитью. — Раз ты у нас слышишь выборочно, будем разговаривать громче.

Велеслав повернул к ней голову.

— С кем ты собираешься говорить?

— С этим. — Она кивнула на грибы. — Раз он решил устроить мою личную жизнь, пусть хотя бы выслушает вторую сторону.

— Старые обряды не спорят.

— Я тоже не спорю. Я подаю возражение.

Марья поправила корзину, шагнула ближе к кругу и остановилась у самой границы, потому что уже поняла: грибам доверять нельзя. Особенно белым, ровным и с таким видом, будто они стоят не в лесу, а в древнем суде при исполнении обязанностей.

— Уважаемый обряд, — громко произнесла Марья.

Лес притих. Велеслав закрыл глаза на короткое мгновение, словно призывал терпение всех вековых дубов разом.

— Довожу до сведения: согласия на вступление в брачную связь не давала, венок был похищен, жених мне неизвестен, а птицы распространяют недостоверные сведения. Если молчание означает согласие с моими доводами, предлагаю немедленно разойтись миром.

Белые грибы по краю круга едва заметно качнулись. Не от ветра — ветра не было. Они наклонились в сторону Велеслава, будто советовались с ним или, что хуже, спрашивали у него, как поступать с такой шумной невестой.

— А со мной посоветоваться не хотите? — возмутилась Марья. — Я тут, между прочим, пострадавшая сторона.

В кустах раздался тонкий шёпот:

— Она с грибами ругается.

— Смелая.

— Или больная.

Марья резко обернулась, и кусты снова стали образцово безлюдными.

— Ты только усиливаешь внимание обряда, — тихо произнёс Велеслав.

— Прекрасно. Значит, он хотя бы слушает.

Она снова повернулась к кругу.

— Требую отменить всё немедленно, вернуть венок и извиниться. Можно письменно. На бересте. Без птичьих посредников.

На этот раз круг ответил. Нить на её запястье вспыхнула ярче, свет побежал по ней к венку, зависшему над центром круга. Сухие травы на миг расправились, будто снова стали живыми, и над венком всплыл зелёный знак: две ветви, переплетённые между собой так крепко, что неясно было, где одна заканчивается и начинается другая.

— Это что ещё за кустовая грамотность? — нахмурилась Марья.

Велеслав посмотрел на знак и сказал сухо:

— Возражение принято к сведению и отклонено.

Марья медленно повернулась к нему.

— Он что, ещё и бюрократ?

— Он древний.

— Это не оправдание. Многие древние просто давно не слышали нормального отказа.

Марья шагнула вперёд. Не в сам круг — она была зла, но не без памяти, — однако носком сапога всё же задела край тёмной травы. Зелёный свет резко вспыхнул, и Велеслав мгновенно оказался рядом, перехватив её за локоть.

— Не входи.

Марья застыла не потому, что испугалась его голоса. Он не повысил его, не дёрнул, не сжал до боли. Просто его ладонь лежала на её руке — тёплая, сильная, чужая. После всего, что случилось за это утро, даже такое касание показалось продолжением той же наглой истории: кто-то снова решил, куда ей можно, а куда нельзя.

Она медленно опустила взгляд на его пальцы. Велеслав понял сразу и отпустил. Без спора, без «я же спасаю», без попытки удержать ещё хоть мгновение. Просто убрал руку и сделал шаг назад, возвращая ей пространство.

Это сбило Марью сильнее, чем если бы он начал командовать. Она уже была готова укусить словом, обжечь, оттолкнуть. А он не дал повода. Он просто понял границу и отступил.

Неприятно разумный Леший.

— Руками не хватать, — сказала она, пряча замешательство за привычной резкостью. — Я не мешок с репой.

— Я заметил.

— Не уверена. У тебя лицо человека, который привык хватать проблемы за локоть и считать, что решил их.

— Ты собиралась наступить в круг.

— Я собиралась выразить своё несогласие ближе к источнику.

— Источник мог принять это как подтверждение.

Марья осеклась.

— Подтверждение чего?

— Готовности войти в обряд.

Она отступила на целый шаг и подняла обе руки.

— Вот видишь? Поэтому нормальные люди и объясняют правила до того, как кто-то чуть не женился сапогом.

Где-то сверху сорока издала восторженный звук. Марья подняла голову и пообещала в ветви:

— Я тебя найду.

— Круг засыпает, — сказал Велеслав.

Зелёный знак над венком действительно начал тускнеть. Две переплетённые ветви распались искрами, полынный дым стал тоньше, зверобой погас. Венок медленно опустился вниз и упал в центр круга. Тихо. Почти невинно.

Марья шагнула было к нему, но остановилась, даже не глядя на Велеслава.

— Не говори.

— Я и не собирался.

— Лицо собиралось.

— Моё лицо редко вмешивается.

— Зато очень выразительно молчит.

Нить на запястье осталась. Она светилась слабее, но никуда не исчезла. Марья подцепила её пальцем, потянула. Бесполезно. Петля держалась мягко, уверенно и оскорбительно спокойно.

— Круг уснул, — сказал Велеслав. — Связь нет.

— Как удобно. Всё ненужное спит, всё вредное работает.

— Теперь ответ знает только Яга.

Марья медленно выдохнула. Яга. Конечно. Почему бы и нет. С утра она потеряла сапоги, получила брачную нить, поссорилась с грибами, была объявлена невестой сорокой, а теперь должна идти к Яге с Лешим, который разговаривал так, будто каждое слово взвешивал на корнях. День явно старался стать незабываемым. Марья предпочла бы забыть его к обеду.

— Хорошо, — сказала она. — Идём к Яге. Но сразу предупреждаю: если ваша Яга начнёт со слов «судьба решила», я уйду.

— Нить не позволит.

Марья посмотрела на него долгим, очень спокойным взглядом.

— Значит, уйду вместе с тобой. Но демонстративно.

Они двинулись с поляны так, будто собирались не к Яге, а на войну. Марья шагала быстро, с прямой спиной, корзиной на локте и лицом, при котором любая разумная нечисть предпочла бы прикинуться грибом и не отсвечивать. Велеслав двигался рядом, ровно и бесшумно, как будто каждое дерево в лесу обязано было успеть с ним поздороваться. Зелёная нить между их запястьями то натягивалась, то провисала, подстраиваясь под шаги с оскорбительной настойчивостью.

Проблема была в том, что Марья шагала резко и быстро, а Велеслав так, словно его действительно ждут века.

— Ты всегда ходишь так, будто тебя ждут века? — спросила она после очередного мягкого рывка.

Велеслав спокойно поднял на неё глаза.

— Меня обычно не торопят.

— Теперь торопят. Привыкай к развитию.

Он не ускорился. Конечно, не ускорился. Просто пошёл дальше тем же ровным шагом, от которого Марье хотелось одновременно стукнуть его корзиной и спросить, где он научился так раздражающе не спешить. Даже ветки под его ногами не хрустели. Лес будто заранее убирал всё лишнее с дороги.

У Марьи, наоборот, под сапогами трещало всё: сухие листья, ветки, терпение.

— Идёшь громко, — заметил Велеслав.

— Я и живу громко.

— Лес слушает.

— Он уже всё неправильно услышал. Хуже не будет.

Сверху тут же сорвался сухой сучок и упал прямо перед её носком. Марья остановилась, подняла ветку, повертела в пальцах и сказала:

— Это было совпадение. Или лес плохо воспитан.

Где-то высоко в кронах тихо зашелестело, очень похоже на обиженное перешёптывание.

— Не спорь с ним, — сказал Велеслав.

— Я не спорю. Я высказываю замечания.

— Он не любит замечаний.

— А я не люблю брачные нити. Все чем-то недовольны.

Велеслав не ответил. И это тоже раздражало. Марья уже успела понять: если он молчит, это не значит, что ему нечего сказать. Это значит, что он решил не тратить слова. Очень удобно. Можно стоять вековой сосной и делать вид, будто вокруг только ветер шумит, а не живая женщина пытается понять, как за одно утро оказалась объявлена невестой.