Тропа между тем вывела их к старой сосне, под корнями которой дорога раздваивалась. Левая уходила глубже в лес, туда, где воздух был темнее и тише. Правая вела к свету, к опушке, а дальше — к Заречью, где, по всем признакам, уже начиналось бедствие с участием бабы Параски, сороки и общественного мнения.

Марья повернула направо. Велеслав — налево. Нить натянулась между ними так резко, что оба остановились.

— Сначала Яга, — сказал он.

— Сначала я спасу свою репутацию.

— Репутация подождёт.

— Это у тебя, может, репутация древняя и устойчивая. Моя живёт в деревне, где одна сорока способна устроить судьбу быстрее, чем сваха.

— Без Яги мы не разорвём связь.

— Без меня деревня разорвёт мне жизнь на поздравления, советы и пироги.

Словно в подтверждение издалека, со стороны деревни, донёсся шум. Сначала неразборчивый, глухой, как утренний базар. Потом в нём выделился восторженный птичий вопль:

— Сва-а-адьба!

За ним второй, уже человеческий:

— Да где? Где Марья?

И тут же чей-то старушечий голос, полный такого торжества, что Марья узнала бы его даже из-под земли:

— Я же говорила! Засиделась девка!

Марья закрыла глаза на одно короткое мгновение. Когда открыла, взгляд у неё стал тёмным и очень спокойным.

— Поздно, — сказала она. — Репутация уже утонула. И, судя по звуку, с песнями.

Велеслав посмотрел в сторону деревни. Его лицо оставалось невозмутимым, но Марья заметила, как едва заметно напряглись его плечи.

— Люди не вмешиваются в лесные обряды.

— Ты не знаешь наших бабок.

Он явно ещё не понимал настоящей опасности: мог веками беречь границы бора, но бабы Параски не знал.

Марья осторожно раздвинула ветви орешника и выглянула к дороге. По тропе к деревне бежали две девчонки, те самые, что утром плели венки у мельникова дома. Одна придерживала подол, вторая размахивала руками так, будто несла не новость, а пожар.

— Я сама слышала! — кричала первая. — Сорока сказала! Марья за Лешего идёт!

— А Леший, говорят, с рогами! — подхватила вторая.

— Не с рогами, дурная, это у чертей рога.

— А у Лешего что?

— Хвост, наверное!

Марья закрыла глаза. Велеслав рядом стал очень тихим.

— У меня нет хвоста, — сказал он после паузы.

— Сейчас это наименьшая из наших бед. Когда деревня соберёт приданое, уточнишь лично.

Девчонки скрылись за поворотом, но их крики летели вперёд, распугивая ворон и здравый смысл. Марья дёрнулась было выйти из кустов, однако Велеслав чуть повернул голову. Не схватил, не приказал. Просто посмотрел так, что она остановилась сама. Это тоже раздражало. Особенно потому, что он был прав.

Если она сейчас выйдет из леса одна, ещё можно будет соврать, что сорока объелась рябины. Если выйдет с Велеславом — красивым, мрачным и явно не деревенским мужчиной, — слух сразу обрастёт корнями, ветками и праздничными лентами.

С дороги послышались новые голоса. Появилась баба Параска, быстрая, сухая, с лицом человека, который получил главное событие года и теперь опасался, что без него всё неправильно обсудят. За ней поспевала Ульяна, на ходу поправляя платок и сияя так, будто Марья не попала в брачный обряд, а выиграла мешок муки.

— Я же говорила, — торжествовала Параска, — не простой ей мужик нужен. Не кузнец, не мельник. Наша Марья, она такая. Ей подавай чтоб с тайной, с лесом и чтоб все сразу ахнули.

— А Леший-то, может, хозяйственный? — задумчиво сказала Ульяна. — Лес у него большой. Грибы, ягоды, дрова.

Велеслав медленно повернул голову к Марье.

— Почему они обсуждают владения?

— Потому что у нас без хозяйственного вопроса даже любовь не рассматривают.

— Это не любовь.

— Скажи это Параске. Только сначала приготовься, что она спросит, есть ли у тебя отдельное жильё.

Параска между тем продолжала обсуждать тайну, лес и недвижимость, а Марья медленно вдохнула.

— Я её сейчас травами не лечить буду, а кормить. Долго.

Ульяна мечтательно вздохнула.

— А свадьбу где делать? В деревне или на опушке? Если в лесу, так надо лавки нести. Старухам стоять тяжело.

— Сначала жениха посмотреть надо, — деловито сказала Параска. — А то мало ли. Леший Лешим, а вдруг страшный.

Марья покосилась на Велеслава. Тот стоял с таким лицом, будто впервые в жизни оказался предметом оценки сельского совета по брачным вопросам.

— Не переживай, — прошептала она. — Если что, скажу, что для леса сойдёшь.

С дороги донёсся мальчишеский крик:

— Вечером к Марьиной избе! Жениха смотреть будем!

Марья медленно повернулась к Велеславу. Теперь ей стало окончательно ясно: если он появится в деревне просто так, без объяснения, без снятой нити и без внятного «это ошибка», её жизнь перестанет принадлежать ей уже не только в лесу. Её разберут на советы, поздравления, приданое, слухи и пироги. Тихон заплачет от счастья. Параска объявит, что всегда знала. Агафья улыбнётся своей мягкой улыбкой.

А вот это Марье не понравилось сильнее всего.

— Всё, — сказала она. — К Яге.

— Теперь ты согласна?

— Не радуйся. Я согласна не с тобой, а с необходимостью. Это разные вещи.

Они вернулись к левой тропе. Марья шла быстро, потому что спорить с очевидным стало бессмысленно. Заречье уже знало. Баба Параска уже обсуждала недвижимость Лешего. Мальчишки уже собирались смотреть жениха. Сорока, вероятно, считала себя главной распорядительницей торжества. Значит, сначала нужно было снять нить, а уже потом по очереди разобраться с сорокой, Тихоном, Агафьей и всеми, кто успел мысленно поставить Марью у свадебного стола.

Но пока они углублялись в лес, беда с крыльями долетела до её двора. Сорока влетела туда не птицей, а дурной вестью с перьями, задев верёвку с сушёными травами и усевшись прямо на конёк крыши. В избе за печью Тихон как раз пытался убедить себя, что всё сделал из заботы: ну дал Агафье ниточку, ну волосок с гребня, ну спрятал утром сапоги, чтобы подтолкнуть Марью к счастью. Сваха ведь обещала: девка упрямая, сама добро прогонит, а потом поздно будет.

— Свадьба-а-а! — выкрикнула сорока. — Марья за Лешего идё-о-от! Нить! Жених!

Тихон сперва просиял, будто с него сняли вековую обязанность лично выдавать хозяйку замуж, но уже через миг до него дошло главное слово.

— Какого ещё Лешего? — выдохнул он.

— Северного! Большого! С зелёной брачной нитью!

Домовой побледнел под сажей и сел прямо на пол. В голове у него одновременно рушились печь, крыша, полати и все надежды на спокойную старость. Он-то думал, что помогает, а теперь понял: Агафья не просто «подтолкнула судьбу». Она использовала Марьин след для обряда.

— Я ничего такого не делал, — сказал он пустой избе.

Изба промолчала с видом свидетеля, который всё видел и запомнил. Печная заслонка тихо звякнула.

— Не звякай на меня! — вспыхнул Тихон, но тут же сник. — Всё из заботы. Я ж ей худого не хотел.

И это была правда. Тихон любил Марью по-домовому: ворчливо, цепко, с вечной уверенностью, что без него она забудет поесть, простудится, влезет в беду или откажет хорошему жениху просто потому, что язык у неё быстрее разума. Он помнил её маленькой, помнил её молчание после смерти матери, помнил первую ночь, когда она сама спасала соседского ребёнка от жара. Она была его домом не меньше, чем изба.

— Агафья, — прошептал он. — Ах ты ж тихая паучиха.

Тихон метнулся по избе, сорвал с двери красную ленточку, которую сам же повязал «на удачное знакомство», сунул веник в трубу, застрял, обсыпался сажей, вытащил из сундука узелок со старыми Марьиными нитками, спрятал, передумал, снова спрятал — уже за печь. За калиткой тем временем нарастал шум: бабы, мальчишки, чья-то коза и голос Параски, торжественный, как церковный колокол на ярмарке.

— Тихон! Эй, домовой! Открывай! Мы про свадьбу спросить!

Тихон прижался спиной к двери.

— Нет меня дома, — прошептал он.

— Как это нет? — возмутилась Параска. — Дым из трубы идёт!