— Ушла, — сказал Велеслав.

— Не ушла, — мрачно поправила Марья. — Сделала следующий ход.

Каравай вдруг снова дрогнул. На его корке проступил новый знак: круг, пересечённый волнистой линией.

Велеслав наклонился ближе.

— Чёрная заводь.

— Даже не спрашиваю, хорошее ли это место.

— Нет.

Клава подняла руку.

— Зато я там всех знаю.

— Вот это и пугает, — сказала Марья.

В печи взметнулся дым. Не обычный, а тонкий, зелёно-серый. Он свернулся над углями в кривую надпись:

Общее дело ждёт у воды.

Марья закрыла глаза.

— Яга.

Из дыма донеслось довольное хмыканье, хотя самой Яги видно не было.

— Серьёзно? — сказала Марья в печь. — Мы только пережили дом, теперь нас отправляют к воде?

Дым рассеялся, не посчитав нужным оправдываться.

Параска, до этого удивительно долго молчавшая, осторожно спросила:

— Так свадьбы теперь не будет?

Марья открыла глаза и посмотрела на шевелящийся под тиной каравай.

— Если кто-то ещё скажет слово «свадьба», я выдам этот хлеб замуж за печь.

Печь громко хлопнула заслонкой, будто была против.

— Тогда за болото, — уточнила Марья.

— Болото занято организацией, — радостно сказала Клава.

Марья вдохнула, выдохнула и повернулась к Велеславу.

— Чёрная заводь?

— Да.

— Второе испытание?

— Похоже на то.

— Агафья?

— Уже там или скоро будет.

Марья посмотрела на Тихона. Домовой поднялся, запутавшись в рушнике окончательно.

— Ты остаёшься здесь. Следишь, чтобы никто не резал каравай, не нюхал каравай, не молился на каравай и не пытался понять, вкусный ли он.

— А если он сам полезет?

— Бей ложкой. У тебя теперь большой опыт с бытовыми предметами.

Тихон кивнул так серьёзно, будто получил княжеский приказ.

Они вышли из дома Параски под взглядами всей деревни. Теперь люди смотрели уже не с восторженным свадебным любопытством, а с тревогой. Слух всё ещё жил, но в нём появилась трещина: шевелящийся каравай убедительно доказывал, что не всякая «судьба» хочет добра.

На краю деревни Марья остановилась, оглянулась на свою избу, на толпу, на Тихона, который стоял у двери с ложкой в руке и видом стража обряда. Потом перевела взгляд к лесу.

Нить на запястье светилась ровно. Тоньше, чем вчера. Но теперь в ней будто пульсировал знак воды.

— Идём, — сказала она.

Клава встрепенулась.

— Я покажу короткую дорогу.

— Если короткая дорога ведёт в болото, я заранее против.

— Не в болото, а через болото.

— Разницы пока не вижу.

Велеслав шагнул рядом. Не впереди. Рядом. Марья заметила и на этот раз не стала язвить.

Пока они уходили к лесной дороге, Агафья уже стояла за деревней, у старого оврага, где земля всегда была влажной даже в сухое лето. Светлый платок съехал на плечи, лицо стало усталым и на несколько лет старше. В руках она держала крошку каравая, почерневшую по краю.

Она опустилась на колени и положила крошку на землю.

— Первый узел не удержался, — прошептала она. — Но второй откроется у воды.

Из земли выступили тонкие корешки. Они коснулись её пальцев не как нападение, а как ответ. Агафья не отдёрнула руку. Только закрыла глаза, и на лице её проступила такая боль, что мягкая сваха на миг исчезла, оставив женщину, которая слишком долго держалась за потерю.

Из-под земли донёсся шёпот:

— Невеста слышит. Хозяин связан. Вода вспомнит.

Агафья сжала губы.

— Я всё сделаю, — сказала она. — Только верните мне её.

Корешок поднялся выше и коснулся крошки. Та вздрогнула и проросла прямо в её ладони тонким бледным ростком.

А в Заречье тем временем никто ещё не понимал, что свадебный каравай был не угощением, а приглашением для того, что давно ждало под корнями.

После каравая во дворе стало так тихо, что Марья впервые за день услышала, как потрескивает остывающая печь.

Ещё недавно Заречье шумело, сватало, спорило о приданом, обсуждало лесные владения Велеслава и пыталось решить, какой каравай уместнее для свадьбы с Лешим. Теперь женщины стояли у стен, мужики жались ближе к дверям, а баба Параска, которая обычно могла одной фразой оживить целый сход, молчала и смотрела на накрытый холстиной хлеб. Холстина едва заметно шевелилась. Под ней что-то медленно скребло по столу тонкими корешками.

— Может, он просто… неудачно поднялся? — сказала Параска, но голос у неё получился уже не торжественный, а сухой.

— Пироги так не поднимаются, — пробормотала Ульяна и перекрестилась. — Я теперь вообще хлеб проверять буду. Вдруг он смотрит.

Марья стояла у стола, сжимая в пальцах рябиновую ветку. Нить на её запястье, обмотанная красной ниткой поверх зелёного света, после каравая снова стала чуть тяжелее, будто чужая магия попыталась зацепиться и не до конца отпустила. Велеслав находился рядом — не заслонял её, не командовал, не отводил за спину. Просто стоял так, чтобы если каравай снова потянется к нити, успеть помочь.

Марья это заметила. И снова сделала вид, что нет.

— Никто к столу не подходит, — сказала она. — Руками не трогать. Ножом не резать. На пробу не брать. И если кто-то сейчас предложит «кусочек, чтобы понять», я лично объясню, что понимание иногда приходит через крапивный отвар.

Клава, вся в подсохшей тине и с перекошенной гирляндой на плече, осторожно подняла руку.

— А если ленточкой накрыть? Чтобы выглядело менее угрожающе.

Марья медленно повернулась к ней.

— Клава, если ты подойдёшь к живому хлебу с украшениями, станешь первой болотной начинкой.

Кикимора обиженно прижала к груди мокрую тетрадку.

— Я просто хотела смягчить впечатление.

— Впечатление у нас уже мягкое, — сказала Марья. — Оно шевелится.

Под холстиной тихо стукнуло. Раз. Второй. Третий.

Точно так же ночью стучала мокрая фигура в окно избушки.

Марья посмотрела на Велеслава. Он уже глядел на знак, проступивший на корке каравая перед тем, как они накрыли его тканью: круг, пересечённый волной.

— Чёрная заводь, — сказал он.

— Это место или очередная радость с зубами?

— И то и другое, если не соблюдать старые договоры.

— Прекрасно. Сначала дом учил нас уживаться, теперь вода будет учить договариваться. Что дальше? Воздух научит нас дышать по очереди?

Из-под холстины снова послышался тонкий стук. Люди отпрянули. Параска прижала ладонь к груди и впервые за всё время не нашлась, что сказать.

— Ждать нельзя, — сказал Велеслав.

— Да я уже поняла, что у нас день без возможности посидеть и подумать, — ответила Марья. — Сначала к моей избе. Мне нужны травы, соль, рябина и чистые нити. А ещё мне нужен домовой, который очень вовремя вспомнит, что значит говорить правду.

Тихон, стоявший у ворот и пытавшийся быть меньше собственной вины, вздрогнул.

Марья не повысила голос. Ей и не требовалось.

— Пошли.

До её избы дошли почти молча. Деревня провожала их взглядами. Сорока на крыше у Параски попыталась было крикнуть что-то про «жених идёт», но Марья подняла рябиновую ветку, и птица благоразумно сделала вид, что просто кашлянула.

Тихон плёлся следом, весь в саже, с опущенными плечами и таким видом, будто его уже трижды наказали, но главное наказание всё ещё впереди. Во дворе Марьиной избы он остановился у крыльца и тихо сказал:

— Я с вами пойду.

Марья открывала дверь, но на этих словах замерла.

— Нет.

— Марьюшка…

— Нет, Тихон.

— Я помогу. Я должен. Всё же началось из-за меня.

Она обернулась. На лице у неё не было той горячей злости, которой он боялся. Было хуже: усталое, острое разочарование.

— Всё началось не только из-за тебя. Но ты дал чужим рукам то, что было моим. Нитку. Волос. Доверие к дому. Твоё «я как лучше» открыло дверь туда, куда я тебя не просила заглядывать.

Тихон сгорбился.

— Я же как лучше хотел.

— Вот именно. Самые большие беды почему-то начинаются со слов «я как лучше». А потом кто-то другой стоит с брачной нитью на руке, живым караваем на столе и кикиморой с тетрадкой за плечом.