Марья сжала руку.

— Что это значит?

Велеслав поднял глаза к лесу. Там, за тёмной стеной деревьев, будто кто-то глубоко и медленно вдохнул.

— Агафья зовёт не нас. Она зовёт дверь.

Яга велела всем оставаться у воды, но сама отошла к старым корням и провела ладонью по мокрой коре. Корни под её рукой шевельнулись, будто узнавали хозяйку старых троп.

— Рассказывай всё, — сказала Марья. — Без «потом», без «не время» и без древних вздохов.

— Какая требовательная пошла молодёжь, — пробормотала Яга, но спорить не стала. — Оленка была девчонкой живой, любопытной, с глазами больше разума. Бегала к лесу, разговаривала с пнями, таскала мелкой нечисти крошки. Агафья тогда ещё не была такой тихой. Смеялась громко, ругалась крепко, за дочь любому глаза бы выцарапала.

— Что случилось? — спросила Марья.

— Зов случился. Не сразу. Сначала девочка слышала шёпот в траве. Потом стала приносить домой странные корешки, которые шевелились в воде. А потом ушла к старому дубу и не вернулась.

Велеслав стоял неподвижно. Только нить на его запястье едва заметно дрогнула.

Марья посмотрела на него.

— Ты искал её?

— Да.

— До какого места?

Он ответил не сразу.

— До границы, за которую тогда нельзя было войти.

— А дальше?

— Дальше был не лес. Дальше было то, что хотело выйти вместо неё.

Эти слова легли между ними тяжело. Даже Клава, которая обычно умела испортить любую торжественность мокрой фразой, молчала.

Яга кивнула.

— Тогда граница уже треснула. Велеслав держал её почти один. Если бы он пошёл за девочкой глубже, вернулся бы не он. Или вернулся бы с тем, что потом вошло бы в деревню под его лицом.

Марья сжала пальцы сильнее. Она не хотела жалеть Велеслава. Не сейчас, когда всё вокруг требовало решения, а не сочувствия. Но в его молчании не было оправдания. Только вина, которую он носил слишком долго и называл долгом, чтобы она не мешала стоять.

— Агафья решила, что ты не спас её дочь, потому что закон для тебя оказался важнее ребёнка, — сказала Марья.

— Да, — ответил он.

— А ты?

— Я решил, что если открою границу ради одного, потеряю многих.

— И с тех пор живёшь так, будто это можно пережить, если говорить достаточно спокойно?

Велеслав посмотрел на неё. В его глазах не было привычного холода. Только усталость, глубокая и тёмная, как вода у корней.

— Нет. Нельзя.

Яга грубо кашлянула, будто не любила, когда правда слишком долго висела без дела.

— Корневище не возвращает людей настоящими. Оно делает вид. Даст голос, улыбку, привычный жест, а внутри будет не ребёнок, а дверь. Если Агафья откроет её, получит не Оленку. Получит то, что будет говорить «мама», пока корни пойдут по деревне.

Марья посмотрела в сторону Заречья. Где-то там люди, которые ещё вчера обсуждали свадьбу, теперь прятали детей по домам и боялись хлеба.

— Значит, её надо остановить до того, как она поверит окончательно.

— Она уже верит, — сказала Яга. — Теперь надо сделать хуже: заставить её услышать.

Нить на запястье вспыхнула.

Она уже была почти прозрачной после корневого сна, но теперь бело-зелёный свет прошёл по ней резко, как молния по тонкой ветке. Свет вытянулся от руки Марьи к Велеславу, потом дальше — в глубину леса.

Клава подпрыгнула.

— Ой, она показывает дорогу! Может, это всё-таки свадебная тропа? Очень драматично: ночь, лес, старая трагедия...

— Клава, — сказала Марья.

— Молчу. Но записываю мысленно.

— И мысленно не надо.

Велеслав смотрел туда, куда тянулась нить.

— Старый дуб.

Марья поднялась.

— Тот самый?

— Место первого союза между человеком и хозяином бора. Там можно разорвать брачную связь без вреда для границы. И там же Агафья может завершить подменённый обряд, если успеет первой.

— Тогда идём.

Яга ударила посохом по корню. Корень под ним глухо отозвался.

— Не так быстро.

Марья повернулась к ней с тем выражением, от которого даже Фрол благоразумно ушёл чуть глубже в воду.

— Если сейчас скажешь, что надо сначала выпить чаю, я брошу в тебя караваем.

— Каравай занят. А тебе нужно не чай пить, а голову включить. Старый дуб слышит не слова, а намерения. Придёшь только со злостью — Корневище за неё ухватится. Придёт Велеслав только с долгом — ухватится за долг. Вы оба теперь удобные ручки у одной двери.

Марья выдохнула.

— Прекрасно. Даже финальное дерево требует внутренней работы.

— Деревья вообще любят, когда люди наконец думают, прежде чем рубить.

Клава робко подняла руку.

— А минимальный свадебный набор на случай провала взять можно?

— Нет, — сказали все разом.

Кикимора вздохнула и спрятала ленты за спину. Одну, самую маленькую, она всё равно засунула в волосы. Марья видела, но решила, что сейчас её силы нужны для более крупных бедствий.

Возвращение в Заречье было коротким, но тяжёлым. Лес больше не шутил. Никаких лепестков, никаких сердечек, никаких сорок с дурными новостями. Только тёмные стволы, влажная земля и тонкая нить, ведущая вперёд. Когда они вышли к деревне, Марья впервые заметила: Заречье затихло.

После живого каравая люди перестали смеяться. Баба Параска стояла у Марьиной калитки с таким лицом, будто ей очень хотелось командовать, но беда оказалась слишком большой даже для её уверенности. Ульяна держала в руках мешочек соли и крестилась каждый раз, когда ткань, наброшенная на каравай в соседнем дворе, шевелилась.

— Ну? — спросила Параска. — Готовиться к чему?

Марья посмотрела на неё и вдруг поняла: сейчас её слушают. Не как дерзкую девку, которая отбивается от сватовства. Не как травницу, которую зовут, когда жар или сглаз. А как человека, который знает, что происходит, и может сказать, что делать.

— К беде, — ответила она. — Но без паники. Паника у нас уже была, называлась «свадьба».

Клава тихо всхлипнула:

— Я старалась красиво.

— Поэтому теперь не стараешься вообще.

Марья быстро распределила задачи. Детей — по домам. К караваю никого не подпускать. Старое железо и корни от печи убрать. Соль, рябину и чистую воду собрать у Марьиной избы. К старому дубу без неё никто не идёт. Если появится Агафья — не слушать, не спорить, не жалеть вслух, а звать её.

Параска вскинулась:

— А если она скажет, что это судьба?

— Тогда судьбу посадите на лавку и держите до моего прихода.

— Втроём справимся, — мрачно сказала Параска. — Судьба худая?

— Судя по событиям, наглая.

Велеслав тем временем прошёл к краю деревни. Он поднял руку, и по земле между последними избами и лесом проступила тонкая зелёная линия. Не яркая, не пугающая — скорее невидимый порог, который корневым теням будет труднее перейти.

Деревенские смотрели на него иначе, чем утром. Не как на слух о женихе. Не как на красивую лесную странность. Теперь в их взглядах был страх и уважение.

— Хороший мужик, — шепнула кто-то из баб.

Марья тут же повернулась.

— Кто сейчас скажет это громче, пойдёт охранять каравай один.

Шёпот умер мгновенно.

Тихон появился из сеней Марьиной избы. Маленький, сгорбленный, в старом жилете, он выглядел так виновато, что даже Клава не рискнула предложить ему ленточку для настроения.

— Агафья исчезла, — сказал он. — Из дома её ушла. Взяла детскую рубашку, старую свечу и берестяную коробку. Там, говорят, у неё прядь Оленкина была.

Марья закрыла глаза на короткое мгновение.

— Значит, к дубу.

— Погоди, — пробормотал Тихон. — Я ещё кое-что нашёл.

Он протянул ей маленький свёрток. Внутри лежал кусочек бересты с корневым знаком и одним словом: дуб.

Марья взяла бересту и почувствовала, как знак на её ладони, оставшийся от ленты, неприятно потеплел.

— Теперь точно.

Она вошла в избу за оберегами. Тихон поплёлся следом и остановился у порога, будто боялся, что дом сам вытолкнет его обратно. Марья не стала сразу кричать. От этого домовой съёжился ещё сильнее.