Бес медленно провел большим пальцем по лезвию своего топора.

— Они навалятся на щиты массой, — проговорил он. — Будут лезть прямо по трупам своих же товарищей.

— Пусть лезут! — я оскалился. — Трупы нам только подсобят! Горы мяса не дадут им взять разбег для удара. Мы заставим их давиться собственной кровью, вязнуть в прибрежном иле и наших рогатинах. Мы будем перемалывать их, пока у вас руки от усталости не отнимутся!

— Жернова… — с уважением произнес Сивый.

— Кровавая мельница, — поправил Бурилом. — Только губы раньше времени не раскатывайте, — добавил он. — Степные волки — это вам не сомы речные. План Кормчего сработает только в одном случае: если огонь и обезумевший табун лишат их разума. Если они ударят в наши щиты ослепшей от паники толпой. Но если сотники успеют их собрать… Мы висим на волоске, братцы, просто с планом Кормчего шансы выше.

Он оглядел палубу. Каторжане больше не орали о геройской смерти. Ватажники же нервно улыбались. Они услышали этот план, и он купил их своей жестокой простотой.

— Капкан у воды. Мне это по нраву, — Бурилом с размаху хлопнул широкой ладонью по борту. — Начинаем готовить щиты.

Клещ подхватился с банки, на ходу вытягивая из-за пояса топор, чтобы начать крушить ящики прямо здесь.

— Стоять, — негромко, но так веско сказал Бурилом, что Клещ замер. Атаман перехватил его за плечо и кивнул на черную гладь старицы за бортом. — Одурел? Вода как барабан. Начнешь сейчас гвозди бить и доски рвать — эхо до самой лощины докатится. Степные дозоры сюда придут смотреть, кто в камышах стучит.

— И как тогда? — насупился Клещ.

— На берег пойдем, — Сказал он. — В лесу овраг есть глубокий. Тащите щиты, доски и молотки туда. Бойки молотков тряпками обмотайте. Стучать в низине будем, чтобы земля звук сожрала. Щукарь. Отдавай ящики и лари на правое дело.

Старый Щукарь смотрел на ватагу, и лицо у него мучительно кривилось от неподдельной душевной боли, словно у него вырывали зубы без лекаря.

— Ироды вы окаянные… — горько простонал дед, хватаясь за сердце. — Резной дуб, южная работа! Кормчий, да это же сущее разорение, а не война!

— Дед, — Гнус, к которому снова вернулась его привычная ехидная ухмылка, покровительственно хлопнул старика по сгорбленному плечу. — Не кручинься попусту. Мы тебе завтра к вечеру новые ящики сколотим. Из степных черепов и ребер смастерим, загляденье будет!

— Из черепов он мне смастерит! Слыхали речи дурацкие⁈ — Щукарь возмущенно всплеснул руками, но уже проворно сползал со своего перевернутого ведра. Потому что если уж судьба-злодейка заставляет портить добротное имущество — то делать это нужно исключительно под его строгим, личным присмотром. — Не ломай дуриком! Аккуратно поддевай, кому сказал, криворукий ты упырь лесной! Гвозди старые не гни, они денег стоят!

Мужики хватали южные щиты и один за другим ползли через борт в чавкающую речную грязь, растворяясь в лесу.

Пока они все заняты гвоздями, забиванием кольев и примеркой щитов, они не думают о том, что с приходом ночи многим из них придется умереть на чужом берегу.

Думать о смерти и считать чужие жизни — отныне моя работа.

Шаг с носка, потом на пятку, тихо, словно тать,

Нам сегодня в черной грязи жребий свой искать.

Душу спрячь в дырявой плоти, страх сожми в кулак,

Тот, кто сам шагает в пекло — злей, чем лютый враг.

Я стоял на палубе торговца и смотрел, как мужики потрошат трюм.

Ящики шли наверх один за другим. Пустые разбирали тут же, на палубе. Крышки аккуратно снимали, поддевая топором плашмя, как показал Щукарь. Стенки ящиков откладывали для распорок. Гвозди вынимали и ссыпали в берестяной короб. Всё это потом потащат в овраг, где Кузнец будет сколачивать большие щиты, но сначала нужно было собрать материал и разложить по кучам.

Щукарь стоял рядом со мной и страдал. Страдал он громко, на всю палубу, и каждую крышку, которую Клещ отдирал от ящика, провожал стоном.

— Южный дуб, — бормотал он, погладив доску так, как гладят больного ребёнка. — Видишь, Кормчий, как волокно лежит? Ровное, без сучка. Такую доску год сушить надо, потом маслом пропитать, потом шлифовать, а эти ироды в неё гвозди бить собрались.

— Дед, из-за этих досок люди живые останутся, — сказал я.

— Знаю, что живые! Потому и отдаю! Но больно же, Кормчий! Ты хоть понимаешь, каково мне?

— Понимаю, дед.

— Не понимаешь. Ты молодой, тебе дерево — дерево. А мне оно — как живое. Каждая доска.

Он вздохнул, утёрся рукавом и полез к Клещу — показывать, как правильно снимать крышку, чтобы не расщепить.

— Не рви! — заскрипел он. — Поддевай плашмя, вот сюда, где шов! Видишь шов? Вот туда лезвие и отжимай! Ты мне полдоски угробишь, а из половины щит не выйдет!

— Дед, я делаю как ты сказал!

— Как я сказал, он делает! Три гвоздя согнул, два сучка сколол! Дай сюда, покажу ещё раз!

Рядом раскладывали трофейные щиты. Я присел и начал сортировать. Пехотные, южной работы, дерево обтянуто кожей, с медными умбонами. Некоторые порублены, некоторые пробиты болтами, но основа крепкая. Те, что совсем разбитые, отложил для распорок. Целые — в основу пойдут.

Радим подошёл и присел рядом. Молча взял щит, повертел, постучал по нему пальцем.

— Орех, — сказал я. — Лёгкий и крепкий. Стрелу из степного лука выдержит.

— А если мы между ними ещё доску вставим?

— Вот именно. Три щита в ряд, так в два ряда. Между ними доска, сверху ещё одна, снизу ещё. Сзади колья, чтоб в землю упирались. Получится стена. Ни стрела, ни копьё не пробьёт.

— Сколько кусков таких?

— Восемь. Чтобы перекрыть берег от воды до обрыва.

— К закату успеем?

Щукарь, услышавший разговор, обернулся от своих крышек.

— Успеем, если бить будут, как я показал, а не как попало. Кузнец, иди сюда!

Кузнец подошёл. Щукарь протянул ему молоток и горсть гвоздей.

— Держи. У тебя рука поставлена я видел. Бьёшь ты, Клещ держит. На два пальца от края, не ближе, дуб колется по волокну. И молоток тряпкой обмотай, в овраге стук должен быть как дятел, не громче.

Кузнец взял молоток, обмотал боёк холстиной, ударил по доске. Получился глухой мягкий звук.

— Годится, — кивнул Щукарь. — Вот так и бей. Клещ, бери четверых, тащите первую все вниз. Я спущусь, покажу, как первый щит собирать, а потом уж сами. Но без меня гвоздей не тратить! Каждый гвоздь на счету, они на дороге не валяются!

Мужики начали таскать. Сила взвалил три щита на плечо и пошёл к борту, как будто нёс охапку хвороста. Гнус тащил два и кряхтел на каждом шагу.

— Бес, — сказал он на ходу, — вот скажи мне. Мы из бусурманских ларей строим стену, за которой будем от степняков прятаться. Степняки нас бьют, мы их бьём, а ларям всё равно. Не кажется тебе, что у ларей самая лёгкая судьба?

— Тащи молча, — сказал Бес.

— Я тащу! Просто мысль пришла!

— Мысли потом. Тащи.

Волк подошел и встал рядом со мной и Атаманом.

— Я понимаю, что нашим помогаем, что бросать их нельзя, но сильно рискуем, Бурилом. Очень сильно. На совете я смолчал, но объясни мне сейчас, для чего?

— Ты еще больше добра хочешь взять? — прогудел Бурилом. — Вот для этого.

— Не пойму…

— Нам нужно место здесь, откуда мы будем совершать набеги, так? — вклинился я.

— Так, погоди, говоришь… — до Волка начало доходить.

— Именно это и говорю. Нам руки нужны строить крепость, а не деревню. Корабли до ума доводить. Или ты думал, что мы на одной ладье все время будем? — я ухмыльнулся. — Пару раз еще мы сделаем налеты, а потом за нами могут прийти и на этот раз мы должны быть готовы.

Волк кивнул. До него, наконец, дошло, что мы не просто хотим вытащить полон. Нам руки нужны, чтобы развернуться в будущем.

Из оврага вскоре донёсся стук, и Щукарь заскрипел оттуда так, что было слышно даже на палубе: