— Ровнее бей, Кузнец! Левее! Вот так, вот так! Видишь, как легла? Теперь распорку! Клещ, держи крепче, она у тебя ходуном ходит!

Я стоял на палубе и раскладывал оставшиеся щиты, прикидывая, хватит ли. Хватало впритык.

Радим сидел рядом на банке и точил саблю.

— Кормчий, — сказал он, не поднимая головы.

— Слушаю.

— Карасик рвётся с нами. С утра не унимается. Говорит, может саблю держать.

— Какую саблю? Он еле стоит.

— Вот и я так сказал, а он упёрся. Говорит, там такие же, как его батька. Хочет идти.

Я посмотрел в сторону борта, где лежали раненые. Карасик сидел на мешках. Спина замотана, лицо серое, но глаза живые и упрямые. Гнус рядом менял ему повязку и что-то негромко говорил, и по лицу Гнуса я видел, что разговор идёт давно и трудно.

Я подошёл. Карасик увидел меня и рванулся вставать.

— Кормчий! Я с вами!

— Сиди, — сказал Гнус, придерживая его за плечо. — Я ему третий раз объясняю. Не слышит.

— Слышу! Но я могу! Спина заживает!

Гнус посмотрел на меня и покачал головой.

— Малой, послушай, — сказал Гнус. Голос у него был не весёлый и не злой, а такой, каким говорят с мальчишкой, когда хотят, чтобы он понял, а не обиделся. — Ты саблей махнёшь — швы разойдутся. Ляжешь прямо на берегу и кто-то из наших вместо того чтобы стрелять, будет тебя тащить. И этот кто-то тоже ляжет, потому что отвлечётся. Ты не себя подставишь, малой. Ты отряд подставишь.

Карасик стиснул зубы. Глаза заблестели, и я заметил — парнишка борется не с болью, а с обидой. Быть бесполезным, когда другие идут в бой, очень тяжело.

— Карасик, — я присел рядом. — Ты останешься на корабле с Щукарём. Если что-то пойдёт не так, кто-то должен увести хотя бы струг. Парус нужно поставить опять же. Щукарь на руле, а ты ему в помощь. Хоть и в стороне, но на самом важном месте, потому что как бой закончится — одни боги ведают.

Карасик посмотрел на меня и опустил голову.

— Понял, Кормчий.

Гнус молча сжал ему плечо. Карасик встрепенулся, посмотрел на нас, ну а я ему улыбнулся и подмигнул. Он улыбнулся в ответ, потому что понял — не забыли. Не бросили.

Щукарь уже не ругался, значит, работа пошла. Мужики таскали последние щиты и доски с палубы. Солнце ползло к зениту, и времени оставалось всё меньше.

Пока в овраге, как дятлы, стучали молотки, на палубе делили жизнь.

Бурилом велел свалить всё трофейное железо у мачты. Куча получилась такая, что у многих захватило дух. С торговца два десятка полных комплектов, со стругов — еще столько же. Мелко сплетенные кольчуги, толстые кожаные панцири с бляхами, стеганые поддоспешные рубахи, островерхие шишаки, сабли, клевцы. Целая куча железа. Почти на всей броне темнели дыры от наших болтов и бурые, уже засохшие пятна, но железо и кожа были крепкими, богатой южной работы.

Для любого мужика на реке добрая кольчуга стоила как табун лошадей, а тут это богатство лежало горой, тускло поблескивая в лучах солнца.

Атаман обошел кучу, пнул носком сапога выкатившийся шлем и оглядел притихшую ватагу.

— Значит, так, братцы, — голос Бурилома рокотал над палубой. — Добра хватает на всех. Мы теперь одна ватага, и делим все поровну, без гнилых разговоров.

Радим, сидевший на бухте каната, поднял взгляд на Бурилома. Бывший раб ничего не сказал, но выпрямил исполосованную плетьми спину, все поняли — он услышал и оценил.

— Кольчуг много, — Атаман вытянул из кучи звенящую рубаху. — Раньше на всю ватагу полтора десятка было. Теперь оденем всех, кто пойдет в первый и второй ряд. Загребные, подходи!

Клещ и Бугай подошли первыми. Клещ потянул из-под кольчуги толстую, пробитую в двух местах стеганку. Поднес к носу и тут же скривился, словно уксуса хлебнул.

— Ох тыж, навья дери этого свина… — он отвёл её на вытянутой руке. — Атаман, они ж их, поди, с самого рождения не снимали. Несёт псиной и кислятиной. Аж глаза режет.

— Зажми нос и надевай, — хмыкнул Бугай, вытягивая себе такую же. — Без стеганки тебе кольчуга при ударе все ребра в крошку переломает. Железо тело не греет, оно только резать не даёт.

— Да её хоть в реке прополоскать бы! — возмутился Гнус, подходя ближе. — Если мы в этом пойдем, степняки нас по запаху за версту почуют.

— В воде прополощи, выжми, на себя натяни — на теле и высохнет, — отрезал Бурилом. — Хмарь, Ворон, ваша очередь!

Двое ушкуйников из гребцов шагнули к куче. Ворон — чернявый, жилистый, тощий как жердь — вытянул из кучи кольчугу, которая явно принадлежала какому-то пузатому десятнику. Когда Ворон натянул её через голову, подол упал ему почти до самых колен, а рукава повисли, скрывая кисти.

Мужики грохнули со смеху, скидывая напряжение.

— Ну чисто красна девица! — заржал Лыко, хлопая себя по бедрам. — Ворон, ты б хоть подол подоткнул, а то наступишь — расшибешься раньше, чем до бусурмана добежишь!

— Невеста на выданье! — подхватил Гнус. — Пояском подвяжись, а то срам видно!

Ворон мрачно стряхнул длинные рукава, подобрал подол и туго перетянулся широким кожаным ремнем. Кольчуга села колоколом, но зато закрывала ноги.

— Смейтесь-смейтесь, — буркнул он. — Зато мне теперь стрелой яйца не отстрелят. А вы в своих кургузых рубашках берегите хозяйство.

Очередь дошла до Беса и Рыжего. Бес долго рылся в куче, перебирая звенящие рубахи. Вытащил одну, взвесил в руке, бросил. Взял кожаный панцирь с нашитыми стальными пластинами.

— Кольчуга мне в плечах узка, самострел тянуть мешает, — сказал он со смешком. — Я в коже пойду.

А вот с Силой вышла беда. Чернобородый гигант перемерял три самых больших кольчуги. Первая не налезла даже на плечи. Вторая застряла на груди, едва не ободрав уши, когда её стаскивали обратно. Третья натянулась, но сойтись на могучем брюхе наотрез отказалась, оставив здоровенную щель.

— Мать широким уродила, — виновато вздохнул Сила, разводя ручищами. — Не лезет бусурманская броня. Мелковат пошел нынче южанин.

— Кузнец! — крикнул Бурилом, глядя в сторону берега.

Из-за борта показалась всклокоченная голова Кузнеца, усыпанная древесными опилками.

— Чего тебе? Мы тут последний кусок сбиваем.

— Иди сюда, портняжить будешь.

Кузнец перелез на палубу. Обошел вздыхающего Силу по кругу, поцокал языком. Потом вытянул из кучи забракованную, сильно побитую на спине кольчугу и достал из ящика клещи.

— Распорю эту по бокам, — деловито сказал Кузнец, прикидывая размер. — Из рваной выплету полосы, кольца разведу и Силе в бока вставлю. Будет сидеть как влитая.

— К вечеру поспеешь? — нахмурился Бурилом. — Нам выходить скоро.

— Обижаешь, Атаман. Глаза боятся, руки делают. Снимай, Сила, свою недомерку.

Потом к куче пошли каторжане.

И вот тут смех на палубе как-то сам собой стих. Одно дело, когда вольный ушкуйник делит добычу. Другое — когда изможденный мужик натягивает на себя броню того самого надсмотрщика, который еще вчера бил его плетью. Это была месть, облеченная в железо.

Фома, худой мужик из Радимовых, натянул кольчугу. Железо звякнуло, облегая впалую грудь. Фома замер, разглядывая свои изможденные руки в железных рукавах. Затем его взгляд упал на плечо доспеха — там была крепко пришита цветная шелковая ленточка с южными письменами. Какой-то бусурманский оберег на удачу.

Фома вцепился в ленту грязными пальцами, с рычанием рванул её так, что лопнули нитки, и брезгливо швырнул оберег за борт, в черную воду. Потом поднял глаза на Радима. Радим, уже затянувший на себе кожаный панцирь, молча кивнул ему.

Шишаки и шеломы разбирали последними.

Лыко натянул на себя островерхий шлем с железной бармицей, закрывающей шею. Покрутил головой — бармица зашуршала по плечам.

— Первый раз в жизни шелом надеваю, — признался он Рубцу, ощупывая металл. — Мы ж с тобой всю жизнь в шапках да с голыми макушками ходили. Тянет шею-то с непривычки.

— Потянет и перестанет, — ответил Рубец, завязывая ремешки под подбородком. — Зато башка целой останется, когда сверху саблей прилетит.